Главная » Жизнь Церкви » «Дальше христианину жить нечем». Как на смену строгости приходит полное расцерковление?
 

«Дальше христианину жить нечем». Как на смену строгости приходит полное расцерковление?

Личная жизнь с Богом

— Опять пиетизм! Вы все время переводите немецких протестантских мистиков. Что это вам дает?

— У них я нашел то, чего не мог найти в православии и что мне было жизненно необходимо. У нас церковная педагогика заканчивается на начальном этапе, а педагогики для взрослеющих христиан нет, поэтому кризис дальнейшего движения рано или поздно испытывает каждый. Лично меня из него вытащили пиетисты.

— Что это и какое имеет к нам отношение?

— Если совсем кратко, то пиетизм — это движение внутри протестантизма, направленное на выявление благочестия и личной жизни с Богом. Поскольку протестантизм зародился на почве полемики с католиками, он все время занимался догматическими вопросами. Пиетизм же вывел на первый план именно духовную жизнь. Началом движения считают работы Иоганна Арндта, то есть конец XVI века.

К нам это тоже имеет отношение. Новоначальная аскетика в православии нацелена на то, чтобы человек собственными усилиями, совместно с благодатью Божией, проходил определенный путь. А куда дальше? Несомненно, ответы можно найти у отцов церкви, но пиетисты специально делали на этом акцент.

В Европе пиетизм считается не менее существенным церковным явлением, чем монашество. И то, и другое выдвигает на первое место личную жизнь человека с Богом, остальное «по боку».

Отщепенцы и модернисты

— Почему за христианским благочестием нужно брести к немцам, в XVII век?

— Помните, в «Евгении Онегине»? «Лет чрез пятьсот дороги, верно, / у нас изменятся безмерно». Вот такой лаг — 500 лет. Мы в развитии нашей церковной жизни постепенно подходим к тому, что на Западе уже давно пройдено и почти забыто. У них своя жизнь, свои проблемы, а мы отстаем.

— Подходим или отходим? Есть ощущение, что у нас в церкви именно сейчас обряд выдвигается на первое место и ничего другого не нужно.

— Уже не так. Даже те, кого можно назвать очень консервативными людьми, оценивают опыт своих церковных 90-х как новоначальное внешнее воцерковление. А дальше христианину жить нечем. Вся эта дидактика: поститься, ходить на всенощные, исповедоваться, причащаться — перестает питать современного человека. Невозможно же все время ходить по кругу.

В начале нулевых такие отщепенцы и модернисты, как я, были редкостью, а сейчас их уже много. Более того, выросло так называемое поколение ДВР — дети верующих родителей. Многие из них отошли от церкви, потому что их воспитывали во внешней церковности, и они сыты по горло.

— Куда ж нам плыть?

— Еще раньше, чем плыть, человек пытается понять, что с ним творится. И слышит в ответ: «Как что? Вы гордые, не смиренные, плохо поститесь, плохо молитесь, вам надо еще чаще ходить в церковь, еще больше поститься и молиться». Он уже вырос из детской одежды, там туго, здесь жмет, а в ответ ни помощи, ни утешения.

Лично я нашел слово утешения у этих старых пиетистов. И, если это помогло мне, то может помочь и другим. Для этого я их и перевожу.

Причастие и печенье

— Церковь — это прежде всего причастие и подготовка к нему. Или пиетизм обходится без всего этого?

— Он не отрицает необходимость и нужность таинств, просто оставляет их на личное усмотрение христианина. Каждый выбирает свою интенсивность и форму внешней церковной жизни. Основное же внимание обращается на бытие внутреннее.

К счастью, в больших городах можно найти приходы, где уже не мучают этой чрезмерной подготовкой. Если взять букву церковных правил, то единственное требование — причащаться натощак, и то если человек здоров.

Подготовкой к причастию ­служит вся твоя христианская жизнь, а три канона — это пережитки имперского церковного быта. Когда причащаешься раз в год, надо готовиться особо. А если часто (именно так и надо), то никакой специальной подготовки не требуется. А то вбили бетонную сваю, и люди мучаются… А никакой сваи быть тут не должно.

— Однажды мой ребенок перед причастием съел печенье. Я дисциплинированно сообщила об этом священнику, и он сказал, что причащаться нельзя. Был не прав?

— Формально прав.

— А по существу?

— По существу не берусь сказать. Всегда зависит от ситуации.

— По ситуации, мне кажется, не прав. Если человек настроился причаститься, ему говорят: «Нет, ты съел печенье, до свиданья», — а связь между причастием и печеньем неочевидна, то он перестанет ходить в церковь вообще.

— А для чего вашему ребенку было причащаться?

— Если честно, то скорей для порядка. Потому что так положено.

— А раз для порядка, то все правильно: печенье съел — не положено.

Мы тут выходим на другие, более глубокие проблемы. Пиетизм вдруг заново открывает для современного человека идею, которая давным-давно прописана в книге «Деяний апостолов». Первомученик Стефан ее высказал перед тем, как его побили камнями: «Бог не в рукотворенных храмах живет». Новизна Нового Завета — еще и в том, что людям было дано новое понятие о Боге: это не храмовое ритуальное божество. Он рядом с нами в повседневности — например, на свадьбе в Кане Галилейской.

И эта мысль тяжела. Гораздо проще отдать Богу дань, сходив в храм, а дальше жить как придется, хотя Священное Писание ни в коем случае не дает для этого повода. Православные все чаще воспринимают Бога как храмовое божество, а богообщение как храмовое благочестие.

Причастие Святых Тайн должно быть последней, высшей точкой христианской жизни, вишенкой на торте — извините за это легкомысленное выражение.

Пирамида духовной жизни венчается причастием, а в основании — во-первых, личное богообщение, во-вторых, основанная на индивидуальном опыте этого богообщения коллективная жизнь общины. У нас же эта пирамида оказалась перевернута, и на первое место выдвинулась храмовая ритуалистика и причащение у нас именно что «для порядку».

«Господи, я здесь»

— Приходишь в храм — сразу попадаешь в иное пространство, душа сама стремится к Богу. Мало кому доступна такая интенсивность переживания среди бытовых дрязг и забот.

— Конечно, если человек живет 30 лет в режиме новоначалия и в его жизнь вдруг не «ввалится» пиетизм, он скажет: «Нет, невозможно». Его же не учили этому повседневному христианству.

— А вот научите. Как мне быть повседневным христианином? Читать правило с утра?

— Еще есть варианты?

— В церковь забежать, свечку поставить. Это разве плохо?

— Хорошо, но это именно новоначальный этап. Молитва не сводится к чтению молитвенных словес. Молитва — это пребывание в соприсутствии Божием, которое внутри себя надо нащупать и удержать. На самом деле, этому просто должен кто-то научить.

— Как некой духовной практике, типа йоги?

— Это не йога, хотя внешние религиозные оболочки бывают и похожи. Наш Бог ­— всегда личный Бог. Это не уход в нирвану и даже не то, к чему мы привыкли, читая жития: алтарь раскрылся, хлынул свет, сонмы ангелов и так далее.

Нет, богообщение — это «скромная», тонкая, повседневная «двусторонность» взаимоотношений человека и Бога, подобная той, какую каждый человек познает в общении с любимыми людьми. Главное — эта взаимная направленность. Человек обращается к Богу, в душе своей: «Господи, я здесь». И тут же в ответ чувствует, ощущает, что Господь говорит: «И я здесь».

Но к этому моменту нужно людей готовить. Вот пришел человек в церковь: «Батюшка, я хочу быть церковным человеком». Батюшка говорит: «Очень хорошо». И рассказывает ему, что первые годы ты будешь ходить в церковь, получая от всего внешнего чина большую духовную пользу, поддержку и радость. Потом это отойдет на второй план, начнется новый этап. Пусть сейчас ты этого не понимаешь, но потом обязательно поймешь.

Только от пастырей вы об этом почти не услышите. А вот в пиетистских книжках о подобном опыте говорится очень много.

— А что, если богообщение станет оправданием нашей лени? Если Бог в душе, то можно не идти в церковь к 9 утра в воскресенье?

— Такая опасность есть. В 90-е и в нулевые, когда после советской пустыни восстанавливали церковную жизнь, хождение в храм и строгость исполнения внешних правил делали основной задачей. Такая строгость часто переходила в некое «самогнобление». Впоследствии на смену этой строгости приходит полное расцерковление. Уже и Священное Писание не такое, и исторический Иисус был другим, и Страшного Суда не будет, можно не заморачиваться и смело шагать в сторону облегченной психологии, этакого «коуч-христианства».

Человек был прилеплен к обряду, но клей высох, маятник полетел в обратную сторону и середину пролетел со свистом. А в середине — Христос.

Но пиетисты как раз умели работать с расцерковлением, а мы только к этому подходим.

«Три раза не был на всенощной — и тебе конец»

— Наверное, пиетисты не пугают Страшным судом?

— Еще как пугают, похлеще православных аскетов. Но у них другая систематика. Конечно, богословски это имеет свои корни, потому что в православии остались не изжитыми пелагианство и неоплатонизм.

Что такое неоплатонизм в православии? Это представление о том, что Бог есть механизм, и к нему нужно пробиться аскетическими усилиями — «замучиванием» тела. Как Максим Исповедник говорит: «Умучь себя голодом, жаждой и неспанием, и ты востечешь к Еди́нице». Это не живой личный Бог, который каждому человеку определяет свой путь. Все сводится к казарменной аскетике, набору общих упражнений, чтобы механически «востечь» к Богу. Это шире, чем храмовое божество, но принцип тот же.

А пелагианство — это «сделай сам»: я буду аскетически трудиться, а Бог непременно даст мне благодать.

Протестантская пиетисткая аскетика по степени интенсивности ничуть не слабее, а то и более жесткая, чем наша. Но она не требует от человека автономных действий, изобретаемых им для своего спасения. Она уступает действия Богу; восприятие этих действий в «постоянном, повседневном режиме» и есть пиетистская аскетика.

— Страх Божий — это что для вас?

— Начало премудрости, как говорит Писание.

— А попроще?

— Страх какого Бога? Если опять же храмового божества, то все просто: три раза не был на всенощной — и тебе конец. А если мы говорим о богообщении, то главный страх — его потерять. От смертных грехов: жестокости, гордыни, блуда — оно просто пресекается. От повседневных прегрешений умаляется, истончается. Страх Божий — это жить так, чтобы не потерять эту двустороннюю связь.

— Вы согласны с тем, что нужно быть снисходительным не только к другим, но и к себе? Если человек без конца осуждает себя, то уж ближнего-то он и подавно осудит. Надо взять себя «на ручки».

— Это как раз то, что я назвал коуч-христианством, но здравое зерно здесь есть.

Первый и главный критерий соприкосновения с истинным Богом — это когда человек перестает осуждать других. Он всем существом прочувствовал, что он — немощное падшее создание, но Бог его любит и уважает. Значит, Господь и к другим относится так же. Тогда как можно кого-то осуждать?

Теперь что касается самоосуждения. В свете храмового божества мы виноваты примерно всегда: не читаем, не ходим, не исполняем, себя за это поедом едим, изучаем свое чувство вины под микроскопом. Это уже что-то из области психологии, к Богу отношения не имеет.

С Богом истинным человек вообще очень мало думает о себе. Он только знает, что, совершая грех, лишается благодати двустороннего богообщения, и жизнь отымается. Человек настолько слаб, что он жив только за счет своей связи с Богом. Эту он свою слабость он осознает ежесекундно, поэтому ему нет нужды ни «гнобить» себя, ни на ручках носить.

«Гордынька»

— Расскажите про опыт кризиса и обретения богообщения. Был ли момент, когда вы пожалели, что выбрали этот путь?

— Здесь, в Долматово, я оказался в 1995 году именно для того, чтобы на свободе служить строго по уставу, до буквы. На Страстной Седмице мы приходили в храм с утра, а выходили в четыре дня, отслужив Утреню, Часы с Евангелием и Литургию Преждеосвященных Даров. Было очень хорошо. Так продолжалось несколько лет, потом для меня это внутренне потеряло смысл. Мне было лет тридцать с небольшим. Никаких внешних признаков кризиса не наблюдалось. Я продолжал жить в монастыре, соблюдал устав, ел за общей трапезой. И меня не оставляло чувство, хотя оно и умалялось нередко, что Господь меня ведет, и что надо терпеть. 

— Что терпеть?

— Я искренне, всей душой хотел служить Церкви, как и многие люди моего поколения, принявшие монашество в конце 80-х – начале 90-х. Мы отказались от семьи и от того, чтобы создать собственную семью.

Но в какой-то момент все встали перед вопросом: неужели Бог уготовал для нас как высшую жизнь, как среду богообщения, только и исключительное вот это внешнее храмовое богослужение?

Я любил и продолжаю любить богослужение, хотя сейчас мы и служим в сокращенном виде. Но в Священном Писании говорится о том, «чтобы Христу верою вселиться в сердца ваши», а не о том, что нужно круглосуточно пребывать в храме.

Естественно, я стал выпадать из православной субкультуры, из православной идеологии. С духовником у нас разладилось на этой почве.

— Он просто не знал, что с вами делать.

— Разумеется. Как справляться с тем, что человек хочет дистанцироваться от богослужений? Духовников, увы, не учат, что делать в таких случаях. Поэтому они так и говорят всю жизнь про искушение, «гордыньку», и что только в храме можно спастись.

— Вы стали себя вытаскивать за волосы сами?

— Господь такую тактику избрал со мной в жизни, что Он мне в нужное время дает нужные книги. В 80-е годы мне в руки попало Евангелие, и у меня с первого момента было ощущение, что здесь изложена абсолютная истина. Крестился я через лет восемь–десять после знакомства с Евангелием и многократного прочтения его целиком. А после крещения мне каким-то чудесным образом в руки было вручено «Добротолюбие». Это было удивительное стечение обстоятельств. 1989 год, я работал в театре, только-только получил зарплату, пошел в церковь, но не туда, куда обычно, а в другую. И там в притворе мужичок из-под полы продавал томики «Добротолюбия». Зарплаты как раз хватило.

Потом, в нулевые годы, когда у меня случился кризис — хотя никакой это не кризис, а закономерный этап развития — мне в руки попали Арндт, Вайгель и, конечно, Терстеген.

— Сложные тексты, нужен хороший немецкий.

— Как-то я переводил Баха и несколько подучился. Там вся лексика пиетистская.

«Надо сваливать из-за литавр»

— Как вы выбрали свой путь?

— Я ничего не выбирал. Господь позвал, Господь повел. Это как раз самые тонкие повседневные двусторонние связи, которые мало-помалу выявляются и зреют. Но я точно помню, когда мне все стало окончательно ясно. Мы были на гастролях в городе Лилле, исполняли Чайковского, я сидел на сцене за своими литаврами — и вдруг понял: надо сваливать из-за литавр.

— Это не стало драмой — например, если бы у вас была невеста?

— Я дружил с одной девушкой, но это не зашло так далеко, чтобы стать драмой. Она ждала, но никаких взаимных обещаний не было. Естественно, если бы события развивались житейским порядком, я бы вступил в брак.

— Как это приняли родители?

— Сложно, но что я мог сделать? Это не зависело от меня. Я в данном случае понимаю Кальвина, который говорит о предопределении. У меня не было выбора, мне сказали: «Давай». Я достаточно резко ушел из консерватории, и все мои друзья на год пропали. Затем, уже через много лет, с кем-то отношения возобновились и даже стали близкими. Для меня все это было поучительно, потому что я увидел очень большую поверхностность многих житейских отношений.

— Вы с возрастом стали мягче или жестче?

— Я научился отказывать. Я с 1995 года настоятельствую на подворье, здесь часто работают социально неблагополучные люди. Много лет мне было непонятно, где та грань, за которой сострадание переходит в потакание наркомании или пьянству.

Например, у нас был рабочий, хороший парень, но наркоман. Он деградировал и деградировал, пришлось с ним расстаться. Недавно он пришел и устроил спектакль. Бухался на колени, кричал: «Христом Богом молю, батюшка, вы не можете имя Христово попрать. Возьмите меня обратно». Такие люди — хорошие артисты и психологи, давят на твое чувство вины. Их послушаешь: они прекрасные, замечательные, весь мир против них, квартиру жена оттяпала, паспорт украли. Такие слова тебе в уши вложат, что их прогнать — это все равно, что Христа прогнать. Но нет, я такого человека не возьму, с ним уже все пройдено, а мне нужно думать и об общем благе. В этом смысле я точно стал жестче.

Но Бог дал, что сейчас я гораздо меньше осуждаю людей, чем при начале моей церковной жизни. Тогда все для меня были недостаточно благочестивы — священники, архиереи. Я никому не прощал ни малейшей «церковной» слабости. Слава Богу, это отошло, а снисхождения и жалости прибавилось.

https://www.pravmir.ru/ya-vyros-mne-tugo-mne-zhmet-igumen-petr-meshherinov-o-pravoslavnyh-kotorye-vse-rezhe-hodyat-v-hram/?fbclid=IwAR0pC7NEtwnAhKFDZ9qFNQQHlFtBXNkTPNFN7ZDgzU1tzvhTCf9BSc71n2Q