Валентин Вайгель

ПРЕДИСЛОВИЕ

XVI век от Рождества Христова в церковной и всемирной истории ознаменовался великим, эпохальным, имеющим непреходящее значение до сегодня явлением — Реформацией в Западной Церкви.

Этому явлению посвящены многие тысячи томов, целые библиотеки книг. В кратком предисловии к сборнику текстов одного из выдающихся представителей раннепротестантской мысли Валентина Вайгеля, впервые выходящих на русском языке и поэтому требующих понимания того контекста, в котором они возникли, совершенно невозможно объять все смыслы, всю глубину, всё духовное, церковное, общественно-культурное значение Реформации, сформировавшей этого необычного богослова и мыслителя. В случае с Вайгелем задача осложняется тем, что он мыслил гораздо шире Реформации — недаром ортодоксальное лютеранство объявило его «архиеретиком», «хуже Папы»; его творчество вобрало в себя и элементы неоплатонизма, и традиции средневековой мистики (Иоганн Таулер, Deutsche Theologie), и натурфилософию и богословские воззрения Парацельса, и спиритуализм «альтернативного» раннего лютеранства (Каспар Швенкфельд), и церковное вольномыслие Себастьяна Франка, и многое другое.

К сожалению, в русскоязычном научном и церковно-богословском пространстве отсутствует адекватное представление о Реформации. Это вызвано историческими причинами. До революции 1917 года в официально православном государстве научно-церковное рассмотрение любых вопросов, связанных с Реформацией, проходило цензуру, и поэтому обязано было вестись с апологетически-полемических позиций; после 1917 года церковная наука была просто уничтожена, и до нынешнего времени она не смогла восстановиться в должной мере. И, разумеется, никакое предисловие не может восполнить это трагическое для русской культуры и русской Церкви обстоятельство. Тем не менее оставлять публикуемые тексты без хоть какого-то объяснения нельзя. Нижеследующие размышления далеки от полноты, фрагментарны и во многом субъективны, но, надеемся, они пробудят у читателя желание самостоятельно углубиться в изучение этой интереснейшей, и, повторим, актуальной до сего дня темы.

* * *

Итак, что такое Реформация? Мы сознательно отставляем сейчас в сторону все иные её аспекты — культурные, социальные, политические и проч., — кроме исключительно церковных и духовных; а с этой точки зрения Реформация есть изменение отношений человека и Бога в рамках Церкви.

Современный церковный историк Мартин Юнг пишет: «В 1510-х гг. монах августинианского Виттенбергского монастыря Мартин Лютер (1483 — 1546), затворившись в своей келье, напряжённо размышлял, как человек может в совершенстве исполнить Божию волю или, говоря библейским языком, "оправдаться" перед Богом. Лютер на себе испытал в монастыре, что даже монах, самым серьёзным образом относящийся к своему монашеству, не может полностью жить по Божьей воле. При молитвенном погружении в слова апостола Павла — праведник верою жив будет (Рим. 1, 17) -Лютера озарило, что Бог требует от человека не всесовершенного, безукоризненного исполнения заповедей, но живой и действенной веры. Это и стало для него средоточием Евангелия, поистине— как буквально переводится это слово — Благою Вестью, как она явлена в Новом завете»1. Это и есть изменение отношений человека и Бога.

Почему здесь необходимо подчёркивать, что это изменение происходит именно «в рамках Церкви»? Потому что регламентацию «исполнения заповедей», равно как и регулирование ответственности за их неисполнение уже издавна взяла на себя как раз институциональная [1]

Церковь; на основе этого, в частности, разрабатывались и монашеские уставы, и нормы церковной жизни, отсюда возникло и учение об индульгенциях и проч. И здесь выявляется основной «нерв» того поворота Лютера к Евангелию, который — что очень важно отметить — случился вовсе не только с одним этим гениально религиозно одарённым человеком. Если бы Лютер был один, никакой Реформации не было бы. Нет, подобное происходило параллельно и со многими людьми. Что же именно?

То, что христиане, желая избавиться от греха и придти к Богу и спастись, употребляли все средства, предписанные и преподанные им Церковью, и все свои усилия. И у них ничего не получалось. Обещания Церкви «не срабатывали». Силы затрачивались, а грех никуда не девался. Церковные действия — дела благочестия, аскеза, подвижничество и проч. — предпринимались, причём в доходящей до пределов человеческих возможностей степени (Лютер самым честным образом испытал всё это на себе), а Бог не входил в жизнь в обещанной в «житиях святых» полноте. Грех продолжал действовать в подвижнике. Бедные люди доходили до крайней степени отчаяния... Именно это произошло с Лютером — и именно в этот момент предельного отчаяния ему открылась истина о том, что дела человека ничто, что Бог не принимает никаких «взаиморасчётов», и спасается человек только верой, и что Христос — не грозный Судия Ветхого Завета, а исключительно любовь и утешение. Закон, Ветхий Завет дан для того, чтобы человек познал себя как грешника, уразумел, что сам по себе он не может исполнить ни одной заповеди, что он преступник перед Законом — и обратился к Евангелию, дабы верою принять Христа, в совершенстве исполнившего весь Закон ради нас, и в Нём обрести оставление грехов, утешение и спасение.

Здесь мы ещё остаёмся всецело на почве внутренней жизни. Никакой внешней реформы Церкви из этого не следует. Вышеописанное известно всякому настоящему христианину. Любой христианин, в особенности монах, ведущий подвижническую жизнь, так или иначе проходит тем путём, которым прошёл Лютер[2]. Но — тут вступила в силу История, или, говоря точнее, Промысл Божий. Внутренние изменения, произошедшие с Мартином Лютером, совпали не только с опытом многих его современников, но и со сложившейся к тому моменту церковной, общественной, культурной и политической обстановкой. Промысл Божий несомненно виден здесь в том, что Бог поставил христиан перед неким духовным заданием — совсем не новым по сути, изначальным в христианстве, но к тому времени явно созревшим, так сказать, именно «массово»: внутри себя перейти от Ветхого Завета к Новому, от закона к благодати, от внешне-дисциплинарного «мы» к свободному и лично ответственному перед Богом «я», к состоянию «зрелого мужа», взрослости, «оставления младенческого», о чём говорил ещё Апостол Павел (1 Кор. 13, 11). Следствием этого явилось то, что Реформация вышла извнутри душ вовне — и предъявила претензии наличной церковной действительности.

Сначала ни о какой «другой церкви» речи не шло. Само латинское слово «реформировать» буквально означает «восстанавливать», «возвращать в прежнее состояние»; второй смысл этого слова — «преобразовывать», «улучшать». Для Лютера, который совершенно не желал сооружать никакую новую церковь и даже вовсе не мыслил себя собственно «реформатором», весь пафос его деятельности сосредотачивался именно на отношениях человека и Бога, которые он хотел очистить от налипших на них за века истории напластований, чуждых подлинной церковности. Естественно, встаёт вопрос -что такое эта самая подлинная церковность, каковы её основы и критерии?

Трудность этого вопроса заключается в том, что Вселенская Церковь не сформулировала экклезиологического[3] догмата. Как данность всегда было очевидно, что в Церкви Христовой наличествует некая двоя кость, обусловленная дуальностью самого человека, сочетающего в себе как духовное, так и физическое начало. Прежде всего Церковь есть мистическое Тело Христово, Его Невеста, вечное, неодолеваемое вратами ада Царство Христово. Во-вторых, Церковь есть институт, земное учреждение, неким образом сопряжённое с Церковью-Телом Христовым, которому поручена определённая миссия. И здесь — terra incognita, потому что соборно сама Церковь не высказалась о себе. Как именно сопрягается земной институт и Тело Христово, вселенским догматом не установлено, и каков точный объём миссии, на который уполномочена Христом земная церковная институция, опять же, богословски не определено.

Эта неопределённость позволила Реформации — под которой, повторим ещё раз, мы понимаем здесь изменения во внутренних отношениях человека и Бога — убрать «знак равенства» между Богом и институциональной Церковью. Уже не Церковь как посредник определяет все стороны отношений Бога и человека, а сам человек, и таким образом средоточие Церкви переносится с общности на личность. Но если внешний авторитет лишается своей самодовлеющей силы, то на что должен опираться христианин? На этот вопрос Лютер ответил с помощью своих знаменитых четырёх Soli (только). Основу подлинной церковности составляют sola scriptura, solus Christus, sola gratia, sola fide. To есть: только Священное Писание, а не предания, традиции, обычаи и проч., является мерилом и критерием правильности церковной жизни. Только Христос, а не святые, и не служители Церкви, является посредником между Богом и человеком. Только благодатью, а не нашими заслугами (под которыми здесь понимается как всё внешнее церковное благочестие, участие в церковных обрядах и т. п., так и внутреннее делание — молитва и проч.) даруется нам оправдание и спасение. И только верою, а не какими бы то ни было делами приближаемся мы к Богу; добрые дела (на необходимости которых Лютер, вопреки расхожему мнению, настаивал) — уже, в свою очередь, плод, свидетельство и выявление живой веры.

Такой переменой экклезиологического мышления Реформация вовсе не «отменила» Церковь — как многие ошибочно полагают. Протестантизм, также как и общецерковная мысль до него, не выработал своего экклезиологического догмата и продолжал учить о Церкви как о Теле Христовом в духе Древней Церкви. Но вот роль Церкви как институции Реформация решительным образом снизила и свела её значение к двум, казалось бы, техническим, инструментальным — а на самом деле неточным и действительно необходимым моментам: 1) чисто проповедовать Евангелие и 2) право (т. е. истинным образом) преподавать Таинства. Следствием этого было лишение Церкви сознания своей центральности. Если Бог, как писал Этингер, считает меня повзрослевшим и обращается лично ко мне[4], если жизнь с Богом осуществляется непрестанно и ежеминутно, а не только во время богослужения внутри церковных стен[5], то умаление внешней институциональной церковности и даже полное отъятие у неё самоценного значения есть логическое, неизбежное следствие внутреннего переворота, произошедшего в душах многих людей.

В свете сказанного становится понятным изменение отношения Реформации к Церкви. Новый духовный опыт Лютера (а на самом деле — важно подчеркнуть — вовсе не новый, а вполне традиционный, всегдашний опыт Церкви, опыт монашеского индивидуализма, ставшего всеобщим, опыт вникания в Священное Писание) неизбежно повлёк за собой требование, чтобы вышедшая из своих границ, погрязшая в самомнении, роскоши и мирской суете институциональная Церковь заняла своё подлинное место, вспомнила о том, что она — не ценность сама по себе, но всего лишь «друг Жениха», Которому предстояло расти, ей же-умаляться (Ин. 3, 30).

Как мы уже говорили, первоначально ревность Лютера была направлена не на преобразование, а на очищение Церкви. Но Рим не принял этого — он не осознал происшедшего. Лютера отлучили от Церкви, начались гонения на его сторонников. Нечто подобное происходило на сто лет раньше с Яном Гусом — но в случае Лютера последствия были совсем другими, чем тогда, ибо, как мы уже говорили, здесь вмешалась в дело История. Политические, социальные, культурные и церковные обстоятельства стали иными, чем во времена Гуса. А главное — слишком много уже оказалось людей, на которых внутренне подействовало широко распространённое книгопечатанием слово Лютера, которые созрели до того, что им не доставало только вот этого «спускового крючка», чтобы сказать: да, и у меня такой же внутренний опыт. Да, и в моей жизни нынешняя церковность «не сработала». Да, созрело что-то другое. Да, здесь явно проявилась рука Божия, задание Божие. Да, Церкви необходимо измениться, вернуться к жизни Древней Церкви... И всё это подвигнуло Лютера и его сподвижников, наиболее значительным из которых был Филипп Меланхтон (1497 — 1560), к созданию некоей новой церковности, которая мыслилась как вернувшаяся к древним временам чистоты христианства Церковь, где под воздействием вновь возвещённой евангельской истины были бы исправлены все погрешности и отменены чуждые Евангелию исторические наслоения, а христианам была бы предоставлена свобода, чтобы они руководствовались только Писанием и своею совестью.

Эти взгляды реформаторов решительным образом изменились в 1525 году, когда под влиянием проповедей Томаса Мюнцера (ок. 1489 — 1525) вспыхнули крестьянские войны, с погромами церквей и проч. В советской историографии Томас Мюнцер был известен только как революционер, предводитель народных масс, но главное было в нём не это, это был, так сказать, «побочный продукт» его внутренней духовной жизни — также как и вся Реформация оказалась следствием внутренних изменений в человеческих душах. Главное было в том, что Томас Мюнцер был радикальным духовным индивидуалистом, сведшим церковность к личностности до та кой степени (уже и Писание, и Таинства оказались совершенно не нужны, только спиритуалистическое «внутреннее слышание»), которая Лютеру представлялась совершенно неприемлемой. Мюнцеровский духовный радикализм вылился в крестьянскую войну. Испугавшись такого развития событий, Лютер приходит к мысли о необходимости — всё-таки — институциональной Церкви. Лютер увидел, что проповедь духовного индивидуализма и личной церковной свободы имеет свои границы. Люди, живущие высотами внутренней мистической жизни, не нуждающиеся в институции — исключения, их единицы; большинству же непременно нужна институциональная Церковь. Но ход вещей к тому времени уже дошёл до того, что возвращение в лоно «прежней» Церкви было совершенно невозможно.

И здесь начинается следующий этап в истории протестантизма. Лютер (совместно с Филиппом Меланхтоном, роль которого тут была исключительно велика: без предпринятой им

систематизации лютеровских взглядов и активной церковно-политической деятельности лютеранство не состоялась бы) стал строить вовсе не то, что от него ждали многие — не возвращение Древней Церкви, не Volkskirche (народную церковь), свободную, «горизонтальную», с выборностью и прозрачностью снизу доверху, в которой мистический опыт богообщения во Христе, так обильно излившийся на многих людей той эпохи, обрёл бы подтверждение, восполнение и развитие в общинной молитве, совместном вникании в Слово Божие и участии в Таинстве Алтаря, — но копию господствующей институциональной Церкви: такую же парохиальную (то есть устроенную по территориально-приходскому типу) церковную структуру, только власть в ней осуществлялась не Папой и епископами, а местными князьями, которые назначали суперинтендантов, а те ставили пасторов. Средства для этого были выбраны тоже вполне традиционные: визитации, инспекция церквей и приходов, замена настоятелей «сверху» и т. д. Конечно, между «старой» и «новой» Церковью была значительная разница: проповедь Слова Божия на живом языке, упрощённое и освобождённое от всего, не относящегося непосредственно ко Христу, богослужение, иное понимание Литургии, причащение под двумя видами (не только Телом, но и Кровью Христовой), постепенная христианизация внебогослужебной жизни, упразднение монашества и искоренение связанного с ним «народного благочестия» (паломничеств и проч.), — но всё это было не восстановлением свободной и духовной Древней Церкви, а созданием хотя во многом и иной, но по сути всё той же церковной институции.

Итак, первая страница Реформации — обретение личного богообщения, взросление во Христе, изменение понимания Церкви, религиозные дерзания и поиски, свобода — несомненно, рискованная свобода — закрылась. Открылась вторая страница — строительство параллельной институциональной Церкви. Вайгель, хотя принадлежал ко второму поколению Реформации, несомненно всегда оставался на той самой первой странице и никогда не принимал вторую — хотя и был лютеранским пастором. Но лютеранство, в среде которого он служил, уже продолжало традиции не мистика Лютера, и даже не мягкого «примирителя всех со всеми» гуманиста Меланхтона, а «человеческой церкви»; оно стало жёсткой церковной структурой. Свобода же переместилась туда, где ей и полагается находиться — совсем вовнутрь. Стремление к строгому единомыслию стало официальной политикой — и вот в этой церковной среде формировался и служил самый свободолюбивый, самый чувствительный к произволу, и, безусловно, самый глубокий мистический писатель эпохи Валентин Вайгель.

* * *

Жизнь его не богата внешними событиями6. Родился он в 1533 году в маленьком городке Гроссенхайне близ Дрездена. Кем были его родители, неизвестно. Семейство Вайгеля очевидно было бедным — его фамилия не значится в списках хоть сколько-нибудь заметных граждан города: духовенства, городских советников, торговцев и т. п. Ничего неизвестной о детстве Вайгеля и его жизни до пятнадцатилетнего возраста. В 1548 году он был принят в княжескую школу (Furstenschule) в Майсене — городе близ Дрездена, где тогда располагалась столица саксонского курфюршества. В Furstenschule получали образование, дававшее возможность продолжить обучение в университете.

Тогдашним правителем Саксонии был курфюрст Мориц — политик весьма противоречивый. Именно Мориц Саксонский, войдя в сговор с императором Карлом V, был ключевой фигурой развязывания в 1546 году Шмалькальденской войны против протестантов (хотя сам Мориц был протестантом, и Саксония была родиной и оплотом протестантизма). С другой стороны, тот же Мориц, которого все протестанты величали не иначе, как «Иуда из Майсена», уже в 1550 году рассорился с императором (исключительно из-за политических и территориально-имущественных соображений, отнюдь не из-за веры), и, договорившись с Францией, пошёл на него войной. Результатом этой войны было заключение в 1555 году Аугсбургского мира, по которому протестанты впервые в истории получили официальное политическое признание наравне с католиками.

Для биографии Вайгеля весьма важно то, что курфюрст Мориц заботился о насаждении образования и просвещения в своей земле. С этой целью он, в частности, организовывал вышеупомянутые Furstenschulen, в которые специальными уполномоченными чиновниками [6] [7] набирались талантливые дети со всего княжества для обучения. Содержались они в этих школах за счёт князя. Одним из таких уполномоченных был д-р Коммерштадт; имен но он способствовал тому, что Вайгель был зачислен в майсенскую школу.

Вайгель надолго сохранил добрую память об этом чиновнике. Из двух автографов Вайгеля, которые донесла до нас история, один, написанный уже в месте его церковного служения, в Цшопау, представляет собою краткую автобиографию, в которой сказано:

«Я, Валентин Вайгель, из Хайна[8], с ранних моих лет прилежал научным занятиям: в родном городе приблизительно шесть лет; затем первейшим моим благодетелем, княжеским советником Номмерштадтом, я был взят в знаменитую майсенскую княжескую школу, где я неотлучно пребывал шесть лет и был усердно наставляем моими учителями, ректором Георгом Фабрициусом, Георгом Магдебургером и иными. Затем, получив стипендию курфюрста Августа, девять лет я учился в университете Лейпцига, где был удостоен степеней бакалавра и магистра. Наконец, опять благодаря стипендии курфюрста Августа, почти четыре года посещал я прославленный Виттенбергский университет, откуда по повелению курфюрста был призван на должность пастора сюда, в город Цшопау и рукоположен в Виттенберге преподобнейшим Паулем Эбером, моим учителем, которого я почитаю, как второго своего отца»[9].

Из этой краткой записки (которая, кстати, и объемлет весь внешний жизненный путь Вайгеля) видны следующие обстоятельства: уже упоминаемая бедность — в Fiirstenschule он содержался на счёт курфюрста Морица, в Лейпцигский университет ему позволила поступить полученная — очевидно, по итогам хорошей учёбы в школе — стипендия курфюрста Августа (Мориц пал в 1553 году на поле боя); то же касалось и Виттенбергского университета. Второе — важная и характерная черта: Вайгелю в высокой степени была свойственна благодарность, он всю жизнь с чувством признательности помнил своих благодетелей и наставников. Может быть, здесь коренится тот самый вайгелевский «конформизм», в котором его нередко обвиняют, когда он не выступил открыто против инициированной курфюрстом Августом «унификации церковномыслия», хотя был резко против неё: ведь Август был его благодетелем. И третье — некая «медленность» вайгелевской жизни: девять лет учёбы в одном университете (1554 — 1563), а потом четыре года в другом (1563 — 1567)... Свойственно Вайгелю было и миротворчество, и вообще благоразумностъ и порядочность — это подтверждается тем фактом, что в Лейпцигском университете он был выбран своими товарищами смотрителем студенческого общежития. При грубых нравах тогдашней студенческой жизни это была очень непростая должность: смотритель, сам студент, следивший за порядком в общежитии и обладавший правом налагать на других студентов те или иные наказания, должен был быть безупречным человеком и пользоваться авторитетом как в своей среде, так и у университетского начальства.

В Лейпцигском университете Вайгель получил в 1558 году степень бакалавра, а в 1559 — магистра. Его бакалаврская и магистерская диссертации посвящены вопросам астрономии и космологии; в частности, в магистерской диссертации обсуждается вопрос, было ли солнечное затмение при распятии Господа Иисуса Христа естественным или сверхприродным явлением; диссертант доказывал первое. В 1563 году Вайгель поступил в Виттенбергский университет, чтобы получить теологическое образование; 2 июля 1564 года им подписан так называемый Реверс[10] (второй сохранившийся автограф Вайгеля) — он становится стипендиатом курфюрста Августа и обязуется тщательно обучаться теологии, а после окончания университета принять рукоположение и занять пасторское место, какое ему будет предоставлено курфюрстом.

Виттенбергским университетом в те годы руководил ученик и преемник умершего в 1560 году Меланхтона Пауль Эбер (1511 — 1569), богослов и замечательный поэт; его духовные песнопения и до нынешнего дня звучат за богослужениями Лютеранской Церкви. Выше уже упоминалось, что Вайгель почитал Эбера как своего второго отца. Никаких документальных подробностей об учёбе Вайгеля в Виттенберге не сохранилось; несомненно, однако, что он проникся духом Филиппа Меланхтона, отличавшего тогда Виттенбергский университет. Это дух миротворчества и терпимости (насколько это было возможно в той церковно-исторической ситуации), достаточная широта мысли, и главное для Вайгеля — стремление к живому благочестию и духовному, не формальному пониманию Церкви[11] [12]. Интересно, что впоследствии, в поздний период своего творчества, Вайгель опровергал, порицал и ругал Меланхтона; но влияние этого великого реформатора-гуманиста на Вайгеля тем не менее оказалось глубоким и неизгладимым.

16 ноября 1567 года Валентин Вайгель получил пасторскую ординацию (рукоположение) от своего учителя Пауля Эбера и был назначен курфюрстом Августом настоятелем церкви св. Мартина — главного храма города Цшопау, находящегося недалеко от Кемница в Рудных горах. Окружавшие Цшопау прекрасные леса были местом княжеской охоты, в городе проживал главный егермейстер курфюрста Корнелиус фон Рюкслебен со своим семейством, часто город посещал сам Август со свитою — так что это было достаточно почётное назначение. В 1568 году Вайгель сочетался браком с Катариной Бойхе, дочерью гроссенхайнского пастора Бальтазара Бойхе. В этом браке у Вайгеля родились трое детей: дочь Теодора (1569) и сыновья Нафанаил (1571) и Христиан (1573).

С самого начала своего служения Вайгель показал себя добрым и ревностным пастырем. Так, уже в 1568 году он ввёл специальный сбор пожертвований на бедных и всячески заботился о слабых и неимущих людях. Вайгель проводил очень скромную и нестяжательную жизнь. Он отказывался брать плату за требы, и прихожане втайне от него давали эти деньги его супруге в сенях, чтобы сам пастор этого не видел11. Избегал он и посещения всяких празднеств и застолий, на которые его приглашала съезжавшаяся на охоту саксонская аристократия. Паства очень любила его. В 1772 году, когда содержание его проповедей стало вызывать нарекания «от внешних», городской совет и церковная община писали суперинтенданту в Кемниц письма в защиту своего пастора, и в дальнейшем все официальные отзывы о Вайгеле были исключительно положительными. Он был на хорошем счету у начальства и даже назначался визитировать (инспектировать) окрестные приходы... Так, внешне в мире и спокойствии, стяжавший любовь и уважение своих прихожан, прослужил Валентин Вайгель на одном месте 21 год. 10 июня 1588 года, в возрасте 55 лет, он скончался и был похоронен там, где и служил, в городской церкви Цшопау. Благодарная память о нём сохранялась в общине ещё многие десятилетия[13].

Через пятнадцать лет после его смерти, в начале 1600-х годов, в Галле одна за другой стали выходить из печати книги Вайгеля, которые произвели эффект разорвавшейся бомбы. Оказывается, скромный, любимый народом и одобряемый начальством пастор всю жизнь писал «в стол» богословские и натурфилософские трактаты, сила воздействия которых была ошеломительна. В них отстаивались иные, противоречащие официальным, принципы духовной жизни, ниспровергалось церковное учение и устроение, осуждалось стремление Церкви искать защиты у мирских властей, порицалось всякое насилие, отвергались войны, и проч., и проч. Идеи Вайгеля увлекли многих, так что возникло целое движение его последователей; официальная же Церковь объявило «вайгелианство» — как мы уже говорили вначале — лютой ересью. Приверженцы Вайгеля жестоко преследовались, подвергались гонениям и даже казням; его книги изымались и сжигались.

Что же в Вайгеле так возмутило ортодоксальное лютеранское сообщество? Для понимания этого обратимся к рассмотрению его творчества.

* * *

С начала 1570 годов Вайгель начинает писать. Его первые произведения посвящены следующей теме: как сочетать догматическое учение лютеранства с внутренней жизнью во Христе? Дело в том, что в лютеранстве образовалась некая «лакуна». Лютер как бы «разбил» духовную жизнь человека на две части. Вторая часть — получение оправдания верой, и, вследствие этого, творение добрых дел, не по принуждению, но как свидетельство, выявление и действие веры; при этом под добрыми делами Лютер понимал не внешнее церковное благочестие, а непрестанное внутреннее славословие Бога и служение ближнему по заповедям Господним.

Первая же часть по «схеме» Лютера такова: человек, не возрождённый через веру, состоит под Законом: он пытается исполнять заповеди Божии, у него ничего не получается, он доходит до отчаяния в самом себе («verzagen»), из этого отчаяния восходит к sola fide — и далее уже эта обретённая вера оправдывает его, то есть изымает человека из-под обличающего и карающего Закона и переводит его в область Евангелия, благодати.

Этот процесс понимается как некое «объективное», то есть внешнее по отношению к человеку явление. Лютеранская догматика провозглашает, что человек simul iustus et peccator — одновременно и грешник, природа которого всецело повреждена первородным грехом, и праведник, потому что Бог в силу заслуг Христа, Посредника, Примирителя и Искупителя, «объявил» человека «не грешником», вменил ему совершённое Христом дело спасения. Вследствие этого Бог уже не засчитывает грех человеку, Он считает его праведником — при условии, что человек верует в то, что ему вменено искупление Христово.

Но если обретение веры есть только лишь восприятие того, что вменено нам совне, если Бог «засчитывает» оправдание человеку без каких бы то ни было его заслуг и дел, в число которых включается и духовное делание, то внутренняя жизнь во Христе делается ненужной — в то время как духовная составляющая человека никуда не девается, она требует своего, и сама вера должна проистекать изнутри, из самых глубин сердца... Это и есть лютеранская «лакуна».

Одним из первых, ясно увидевших эту проблему и пытающихся её решить, был именно Валентин Вайгель; затем, не без его влияния, уже в начале XVII века Иоганн Арндт своей великой книгой, оказавшей огромное влияние на весь христианский мир, «Об истинном христианстве», поставил точку в этом вопросе, «закрепив», так сказать, в лютеранстве права всестороннего деятельного благочестия — внутренней жизни человека во Христе, покаяния, молитвы, борьбы с грехом в самом себе и проч. Первопроходцем же здесь, повторим, был Вайгель: он объединил лютеранское догматическое учение с традиционной немецкой мистикой.

* * *

Так как термин «мистика» в русском церковном языке понимается иначе, чем в традиции Западной Церкви, то нужно сказать об этом несколько слов. В русской духовной литературе, начиная со второй половины XIX века, данное понятие имеет скорее негативный характер: «мистикой» считается не церковный, ложный, оккультный духовный опыт, и это отношение переносится на всю западную церковную мистику. На наш взгляд, такое отношение является результатом незнания христианской традиции Запада. Даже столь всесторонне образованный человек, как святитель Феофан Затворник, порицая западную мистику в своей книге «Письма о духовной жизни», определяет её как визионерство, страсть к откровениям и т. п., в качестве её представителей называя имена Бёме и Сведенборга, а также Терезы Авильской[14]. Но Бёме и Сведенборг — вовсе не мистики, а теософы[15]; также и крайности женского католического мистицизма вовсе не определяют лицо всей западной духовности. Приходится констатировать, что св. Феофан не был в должной мере знаком с традицией настоящей западной мистики; если бы он читал творения Иоганна Таулера, многих пиетистов, Терстегена и др., то он, будучи образцом научной добросовестности, составил бы о ней иное представление, и не причислил бы к мистикам не церковных Бёме и Сведенборга.

Герхард Терстеген (1697 — 1769) определяет мистика как человека, имеющего опытное, всецело поглощающее и «захватывающее» его внутреннее богообщение о Христе. Мистику чужды какие бы то ни было разгорячения и экзальтации, он с большой осторожностью относится к видениям и откровениям (последние, по Терстегену, вовсе не составляют необходимую принадлежность мистики, а являются вещами привходящими, случайными), он не выставляет себя напоказ, не произносит тёмных и многозначительных речей, но старается проводить как можно более сокровенную, трезвенную и разумную жизнь[16]. Но это ровно то же, о чём пишет св. Феофан как о «внутрь-пребывании»[17] [18] и «богообщении» 11... Таким образом, когда мы рассуждаем о западной мистике, необходимо учитывать нашу исторически обусловленную слабую осведомлённость в этой области. Заканчивая это маленькое отступление, нужно отметить ещё и то обстоятельство, что вообще всей, не только западной, но и восточной церковной мистике в большей или меньшей степени присущи черты неоплатонизма, что в творчестве Вайгеля выявлялось весьма выпукло.

* * *

Вернёмся к начальному периоду творчества Вайгеля. В начале 1570-х годов он усердно штудирует как классических немецких мистиков (Майстера Экхарта, Иоганна Таулера, анонимный трактат «Немецкая Теология»), так и неоплатоника Боэция, натурфилософа Парацельса и спиритуалиста Себастьяна Франка[19]. Итогом его занятий стало написание ряда трактатов, главный из которых — «Об истинной спасающей вере» (1572 год), открывающий нашу книгу. Появление этого сочинения было вызвано жалобами на «неортодоксальные» проповеди Вайгеля. В ответ на обвинения Вайгель и написал этот «защитительный»трактат, в котором блестяще сочетается лютеранская догматика и немецкая мистика — и тем самым заполняется та «лакуна», о которой мы говорили выше.

Для того, чтобы осуществить это сочетание, Вайгель, следуя раннему Лютеру (и обильно цитируя его), «расширяет» понятие веры. В догматическом лютеранстве сферы веры и дел были решительно разведены. Верою мы принимаем оправдание Христово, без каких бы то ни было наших дел (причём под «делами», как мы уже упомянули, понимается и внутреннее делание человека); и потом уже принятая верою благодать Христова изливается из нас делами любви. Надо сказать, что в православии вера как таковая тоже отделена от дел, только достоинство последи их совсем иное. Согласно православному учению, вера — это начало духовной жизни, а сама эта жизнь представляет собою именно внутренние и внешние дела благочестия[20]. Для лютеранина Вайгеля такая точка зрения неприемлема; поэтому, чтобы дать человеку внутреннюю жизнь, необходимо не вернуть значение «делам», но расширить понятие веры так, чтобы оно включило в себя и внутреннее духовное делание. Иными словами говоря, вера должна «совпадать» с последованием Христу[21] и богообщением. Тут Вайгель умело пользуется цитатами из раннего Лютера — например: «правая вера есть умерщвление греховной плоти и обновление духа, когда внешний человек умаляется и преходит, а внутренний возрастает и крепнет». Но современная Вайгелю лютеранская ортодоксия далеко отошла от раннего Лютера, поэтому Вайгель на протяжении всего трактата как бы восстанавливает то, что составляло первоначальные взгляды реформатора, подчёркивая: «истинная вера — это (духовная) брань»; «истинная вера заключается не в том, чтобы только утешаться и радоваться заслугам Христовым, но в том, чтобы чрез каждодневное покаяние и сокрушение низлагать ветхого человека со всеми его злыми вожделениями и облекаться в нового в святости и праведности (Еф. 4, 24), усердствуя поступать так, как Он поступал (1 Ин. 2,6; Фил. 2, 5; 1 Ин. 3, 24)». Таким образом, Вайгель возвращает христианину полноту внутренней духовной жизни. В конце трактата (гл. 9-я) мы видим складывающееся у Вайгеля отрицательное отношение к частной исповеди. Эта сторона его воззрений со временем не только разовьётся ещё больше, но и приведёт его к отрицанию всякого значения церковной институциональное™. Но это будет потом; а пока перед нами — блестящее практически-богословское сочинение, позволяющее сочетать отвлечённую лютеранскую догматику с традиционно понимаемой внутренней мистической духовной жизнью.

* * *

Следующее произведение Вайгеля, представленное в нашей книге — Проповедь на день Благовещения Девы Марии, входящая в неоконченный сборник, так называемое «Рукописное собрание проповедей». Вайгель начал составлять этот сборник в конце 1573 года, по всей видимости, обрабатывая для чтения свои произнесённые за богослужением проповеди. Характер этих сочинений близок к трактату «Об истинной спасающей вере» — это посвящённые духовной жизни человека размышления и созерцания, истолковывающие — вполне в соответствии с церковной традицией — празднуемые события церковного года во внутреннем, мистическом ключе. Проповедь на Благовещение по степени глубины такого мистического созерцания, по ясности мысли, по силе языка и по возможности приложения сказанного ко всякому ищущему Бога человеку является образцовой.

Впрочем, хотя проповеди только что названного сборника и продолжают предыдущую линию сочинений Вайгеля, в них многое меняется. Здесь уже нет стремления согласовывать мистический опыт и лютеранское вероучение; наоборот, гораздо ярче проступают черты спиритуализма (напомним, что спиритуализм — это резкое разделение духовной жизни на внешнее и внутреннее, и отъятие какого бы то ни было существенного значения от всего внешнего). Символическое понимание Таинств, в трактате «Об истинной спасающей вере» высказанное весьма осторожно, здесь уже выражается в полной мере. Неудивительно поэтому, что Вайгель прервал составление своего сборника Великим постом 1574 года (последняя проповедь — на 5-е воскресенье Поста). Именно в это время в Саксонии начались преследования «филиппистов», или, как их ещё называли, «криптокальвинистов» — им как раз ставили в вину идущее от Филиппа Меланхтона символическое понимание Таинств. Преследования были весьма жестокими: последователей именно той точки зрения, которую высказывал Вайгель в своих проповедях, хватали, заточали в темницы, а некоторых и приговаривали к смертной казни. Так, были арестованы некоторые соученики и друзья Вайгеля.

Судя по всему, это был один из переломных моментов в жизни цшопауского пастора. Вайгель всем сердцем ощутил неугодность Богу всякого религиозного принуждения, всякого насилия; для него было в высшей степени оскорбительно ограничение и угнетение свободы мысли, свободы высказывания. Стало меняться и его отношение к Церкви; видя неправду, творимую от её лица, он всё более и более утверждался в мысли о глубоком различии между Церковью Христовой и церковью человеческой. Всё это выльется потом в трактат «О жизни Христовой»; а пока Вайгель пытается найти отдохновение в занятиях вопросами теории познания и натурфилософии. Философствование Вайгеля высоко ценил Готфрид Вильгельм Лейбниц. «Валентин Вайгель... — человек большого, и даже очень большого ума», говорил он[22]. Несколько книг, написанных пастором из Цшопау в эти годы — «О том, где располагается мир», «Золотой ключ к познанию» и др. — являются оригинальными и значительными трудами, повлиявшими впоследствии на развитие европейской идеалистической философии[23]. Но об этой стороне творчества Вайгеля нужно говорить отдельно.

* * *

Внутренний кризис, связанный с размышлениями о Церкви и осознанием своего места в ней, привёл Вайгеля к 1578 году к значительному изменению своих церковных и богословских воззрений, свидетельством чего является один из основных его трудов — «О жизни Христовой». Для понимания случившегося с Вайгелем внутреннего поворота и связанного с ним появления этой книги необходимо сказать несколько слов о событиях того времени.

После смерти Мартина Лютера в 1546 году в Лютеранской Церкви обозначились две основные партии: строгих лютеран и «филиппистов», последователей Филиппа Меланхтона. Строгие лютеране отстаивали буквальное пониманиеТаинств, отрицали какую бы то ни было синергию (т. е. совместное действие человека и Бога в деле спасения), были против всякого «мирного сосуществования» с католиками и кальвинистами и т. д. «Филипписты» придерживались более широких взглядов: они допускали определённую синергию, стремились к миру с другими христианскими деноминациями, предполагая при этом возможность компромиссов и проч. Таинства понимались ими символически. Между этими партиями происходили постоянные споры, выливающиеся время от времени в ожесточённые преследования друг друга, о чём уже было упомянуто выше. Чтобы положить конец этим внутрицерковным нестроениям и распрям, протестантские князья во главе с саксонским курфюрстом Августом озаботились составлением такого церковного документа, которой примирил бы враждующие партии и осудил крайности каждой из них. Этот документ, названный «Формулой согласия», был составлен к 1577 году. Все служители Церкви, а также представители власти и чиновничество, обязаны были подписать его. Свою подпись под «Формулой согласия» поставил и Валентин Вайгель — это произошло в Кемнице 15 июля 1577 года.

«Формула согласия»-документ весьма здравый и взвешенный; он действительно положил конец внутрицерковному раздору. Но для Вайгеля он был неприемлемым. Цшопауский пастор не разделял многих положений «Формулы согласия» (об этом более подробно — ниже), но главное— он никак не мог принять введение «церковного единомыслия». Тем не менее он, против своего желания, подписал этот документ — и это, на наш взгляд, явилось ударом, повлекшим за собою тот внутренний переворот, о котором мы говорим. Терзания совести и внутренняя борьба привели Вайгеля к некоему духовному озарению, о котором он сам пишет в 24-й главе своей книги «Золотой ключ к познанию», законченной в начале 1578 года. Вот этот текст:

«Прежде чем пришёл я к началам истинной веры, когда я ещё тщился угодить вместе с большинством не Богу, а людям, весьма смущался я и беспокоился о тех или иных положениях нашего вероучения. Я очень хотел знать, на чём надлежит мне созидать свою жизнь. Я набрал множество книг разных сочинителей и читал оные, но не обретал в них никакой отрады, и сердце моё не переставало сомневаться. Я не мог найти ни основания, ни истины. Я смотрел вокруг и размышлял о нашей достойной сожаления и горького оплакивания тьме, о том, что мы, люди, ходим вслепую, колеблясь и заблуждаясь. Среди человеков нашёл я только множество разделений и разных вер; все они настаивали на том, что их основания и положения единственно верны, и мнили подтвердить оные Священным Писанием. И узрел я, что всё сие есть не что иное, как Вавилонская башня, преисполненная путаницы и лжи. Одни говорят о вере, другие требуют дел. Одни взыскуют плодов, другие удовлетворяются какой-нибудь придуманной ими самими для себя верой. Третьи утверждают, что Таинства необходимы для веры и спасения; четвёртые настаивают, что веру нужно сначала получить из Таинств. Пятые говорят, что вера должна наличествовать до Таинств, а иначе Таинства нисколько не действенны и бесполезны. Шестые утверждают, что только истинная вера во Иисуса Христа оправдывает и спасает, и более ничто, что бы то ни было. За это над ними насмехаются и злословят их как мечтателей и сакраментариев... Ещё увидел я, как одни прибегают к мирским властям и гонят и влекут в темницы других из-за первородного греха, из-за свободной воли, из-за Лица Христова, etc. Так все они в ослеплении и заблуждении устраивают великие споры и раздоры ради вещей небесных, а в само небо никто восходить не хочет, и всё сие длится вплоть до нынешнего 1578 года, и не видно этому конца.

Итак, пребывал я в смущении и недоумении и великой печали, и воззвал я из глубины сердца моего к Богу, и взмолился: о Боже Истины! исповедуюсь тебе в скорби моей, сколь бедственно ходим мы во тьме! Как слепые, боремся и состязаемся мы во мраке, поражая лучших своих друзей, как врагов... Просвети меня светом Твоим, о Господи, дабы спасся я и другие люди из сей пустыни тьмы! — Когда я так взывал и молился ко Господу, осенила меня благодать свыше, и явлено было мне некое око, возрадовавшее меня и просветившее сердце моё. И смог я видеть и рассуждать обо всём стократ яснее и светлее, чем все учителя со всеми их книгами во всём мире могли бы научить меня. Ибо из сего [света] были написаны все [Священные] Писания от начала мира, и сия книга есть во мне и во всех людях, великих и малых, юных и старых, учёных и неучёных; но мало, о! как мало из них могут читать сию книгу! Сколь многие из сих учителей отрицают и отвергают оную в себе самих и прилепляются к мёртвой букве, сущей вне их, и оставляют Книгу Жизни, которая перстом Божиим написана во всех человеческих сердцах! Я же, Господи, благодарю Тебя, о крепость жизни моей и свет разума и сердца моего, что Ты соделал меня учёнее всех сих учителей и книгописателей, ибо Ты показал мне истинную книгу в моём сердце и в свете оной могу я читать Священное Писание, данное мне во свидетельство. Ибо я разумею его по сути и духу, который во мне, а не по тени и мёртвой букве, которая вне меня. Обрати же меня к Тебе во мне самом, и обрету я единую веру и исповедаю, что только она есть измерительная вервь и истинное писание, коим испытываются все духи (1 Ин. 4,1) и все разделения в Церкви»[24].

После этого духовного озарения Вайгель стал смотреть на всё иными глазами. Прежде всего он примирился с собою по поводу своей компромиссной и конформистской подписи под «Формулой согласия» — об этом он очень выразительно пишет в своей главной книге «Диалог о христианстве». Изменились и многие его взгляды. Место традиционной церковной, в известной степени «синергийной», мистики занял очевидный спиритуализм (спиритуалистические черты и раньше присутствовали у Вайгеля, но теперь они вышли на первый план). В произведениях Вайгеля появляется имя Каспара фон Швенкфельда, «главного» спиритуалиста раннего протестантизма. Важнейший «практический элемент» западной мистики — умирание в нас ветхого Адама и восстание в нас Христа — трактуется теперь через призму заимствованного у Парацельса учения о «замене» плоти и крови ветхого Адама небесной Плотью и Кровью Христа. До «Формулы согласия» Вайгеля вполне можно было причислить к «филиппистам» (хотя сам Вайгель никогда себя таковым не считал): широта взглядов, терпимость, символическое понимание Таинств, требование от человека покаянной внутренней деятельности, т. е. некоей «синергии» — всё это несомненно наследие меланхтонистского духа Виттенбергского университета. Теперь для Вайгеля Филипп Меланхтон делается «врагом номер один»: Вайгель становится решительным антисинергистом и опровергает догматические взгляды Меланхтона, главный из которых — внешнее вменение человеку оправдания Христова. Именно сюда направляет Вайгель весь пафос своей критики; характерно и появление на страницах его сочинений имени основного оппонента Меланхтона в этом вопросе Андреаса Озиандера (Швенкфельд и Озиандербыли осуждены в «Формуле согласия» как еретики). Но самое важное — формируются экклезиологические воззрения Вайгеля, идущие совершенно вразрез с официальной церковной точкой зрения.

Подытожить произошедшие с Вайгелем изменения можно, оттолкнувшись отелов замечательного немецкого учёного, исследователя творчества Вайгеля, Винфрида Целлера. Для Вайгеля, пишет он, была очень важна категория «Flucht» (бегство). В первый период своего творчества он понимал это вполне традиционно — мистически: бегство от мира сего в область Духа. После же «Формулы согласия» понятие «Flucht» у Вайгеля изменилось. Теперь это уже бегство от внешнего человека к внутреннему, от «человеческой церкви» к «Церкви Божией»[25]. Внутренний переворот, совершившийся с Вайгелем, с чрезвычайной выпуклостью запечатлён в его трактате «О жизни Христовой», к рассмотрению которого мы и переходим.

«О жизни Христовой» — самая «публицистическая», самая «непричёсанная», самая живая и «яростная» книга Валентина Вайгеля. Повод, её вызвавший, как мы уже сказали — «Формула Согласия» и подписание Вайгелем этого церковного документа против своего желания, против своих убеждений. Реакция, ответ, декларация — пусть даже только для самого себя и для узкого круга друзей, написанная «в стол» — и есть трактат «О жизни Христовой».

Необходимо более подробно сказать о том, что, собственно, так отталкивало Вайгеля от «Формулы Согласия». Уже цитировавшийся нами историк Мартин Юнг пишет, что Церковь Реформации изначально предлагала человеку минимум догм. Но в дальнейшем в лютеранстве весьма умножились многоразличные споры о тех или иных сторонах церковного учения, что привело — в противоположность исходным интенциям Реформации — к значительному развитию отвлечённого догматического богословия и «схоластизированию» веры (здесь ещё необходимо учитывать и ту «лакуну» во внутренней жизни человека, о которой говорилось выше). «Формула Согласия» явилась неким итогом этого процесса, свидетельствуя о том, что лютеранская церковь, подобно Риму, главным признаком истинной церковности стала рассматривать не полноту духовной жизни во Христе, но прежде всего чистоту вероучения[26].

Для мистика Вайгеля это было, во-первых, символом полного превращения Церкви, к которой он принадлежал и которой он служил, в Amtskirche, институциональную церковь, уже безвозвратно. Мистическое настроение раннего Лютера, импульс, давший начало Реформации, оказался попранным, и «Формула Согласия» подвела под этим окончательную черту

Во-вторых, «Формула Согласия» постулировала, как мы уже говорили, прекращение всякого разномыслия в Церкви, всякой свободы. Список еретиков, увенчивающий этот церковный документ, заявлял: отныне — только так и никак иначе. Это свободомыслящего Вайгеля никак не могло устраивать.

И в-третьих — что в самой «Формуле Согласия» не отражено, но было совершенно очевидно Вайгелю как современнику и очевидцу всех событий: этот церковный документ был инициирован светскими властями, его противники подвергались репрессиям, и таким образом земная церковь полностью предавалась во власть мирских властей, князей.

Вайгель противопоставил «Формуле Согласия» следующие антитезисы и контрдоводы:

 1) Сама по себе чистота вероучения не является признаком Церкви. Таковым может быть только жизнь Христова, то есть уподобление Христу. И тут же Вайгель вводит совершенно непривычную для церковного человека, но логически неопровержимую «иную догматику», «иное учение». Вселенская Церковь в качестве основы сотериологии[27] приняла формулу, выраженную св. Григорием Богословом словами: «что не воспринято, то не уврачёвано»[28]. То есть Христос воспринял на Себя природу падшего Адама, уврачевал её в Себе, и теперь Духом Святым через Церковь передаёт это врачевание нам. Вайгель предлагает другую сотериологию, воодушевлённую богословскими размышлениями Парацельса, которого пастор из Цшопау как раз в то время тщательно изучал. Христос вовсе не воспринимал на Себя природу падшего Адама, а дал нам Духом Святым через Деву Свою совсем иную природу нового человека. И нам надлежит не исцелять в себе ветхого Адама — это совершенно невозможно, — но полностью заменить в себе природу падшего Адама природой нового Христа. Это совершается верою или, что то же самое, последованием Христу, подражанием жизни Христовой (здесь как раз в полной мере проявилось то «расширение» понятия веры, о котором мы говорили выше). Вайгель и раньше высказывал эти мысли, хотя и не с такой отчётливостью (см. первую работу нашего сборника); но тогда это было выражение и описание мистического опыта, а теперь Вайгель этот опыт догматизировал, как бы полемизируя тем самым с «Формулой Согласия». Предложив иную, чем предписано официально, догматику, Вайгель получил повод обвинить всю Церковь и все университеты именно в том, что они никакого понятия о «чистом учении» не имеют, и обратить всё внимание на то, что чистое учение немыслимо без живой веры и без жизни в последовании Христу.

 2) Далее Вайгель постоянно отталкивается от этой возведённой им в догму мысли и черпает из неё аргумент за аргументом. Чистое учение, оно же живая вера и жизнь по образу Иисуса Христа, не имеет ничего общего ни с богословскими спорами, ни с привычным церковным (Таинства, обряды, храмоздательство и т. п.) или мирским (обладание собственностью и проч.) укладом жизни, ни тем более с сотрудничеством церкви с мирскими властями, ни с ведением войн, ни с насилием, ни с преследованием еретиков и инакомыслящих, ни с принуждением кого-либо к вере, etc. Жизнь Христова, она же чистое учение, она же вера, она же истинная Церковь, возможна только в условиях свободы и любви. Перед нами по сути уже весь тот комплекс мыслей, который (и это не может не бросаться в глаза читателю) через триста лет на русской почве выльется в толстовство. Только эта сумма воззрений не такая непоследовательно-мечтательная, как у великого русского писателя, а строго-евангельская[29], развивающая именно то, что содержалось в ранней мистической интенции Реформации и на чём, по мнению Вайгеля, окончательно поставила крест «Формула Согласия». Вайгель — один из первых, если не первый, провозвестник свободы совести и толерантное™ в христианском мире.

 3) И, наконец, Вайгель произносит своё решительное суждение относительно Церкви. Никакая институциональная церковь (Amtskirche) не может быть истинной Церковью Христовой. Истинная Церковь Божия невидима; всё, что на земле — это те или иные части человеческой церкви, сами по себе, как институции, к Церкви Божией отношения не имеющие. К ней могут принадлежать только личности, состоящие в той или иной деноминации — но не сами эти деноминации как таковые.

Учение о невидимой Церкви — не открытие Вайгеля; о ней говорили уже и Джон Виклиф, и Ян Гус, и (отчасти) Лютер, и Себастьян Франк, и другие протестантские (и допротестантские) мыслители. Но именно Вайгель ярче всего увязал невидимую Церковь с мистическим, личным, внутренним началом в христианине. Интересно сравнить весьма острые суждения Себастьяна Франка, отталкивающегося от исторического процесса, и мистическую экклезиологию Вайгеля. Для Франка Церковь «улетучилась» немедленно после физической кончины Апостолов, и после них на земле сразу уже осталось нечто повреждённое и неистинное[30]. Для Вайгеля никакой истории не существует в принципе. Церковь — это «здесь и сейчас» личной христианской жизни. Есть твоё личное единение со Христом в вере и жизни — значит, есть и истинная Церковь в твоём лице, какой бы деноминации ты не принадлежал. История не играет вообще никакой роли: Христос выводит человека за пределы падшего Адама, а, стало быть, и за пределы падшей истории. Вайгелевское учение о Невидимой Церкви — это не примитивно понимаемая «теория ветвей», но реальность личного богообщения во Христе, когда рождённые свыше, новым рождением во Христе личности составляют истинную Церковь Бога Живого, будучи объединены Святым Духом в вере и любви. Церковная же институция здесь — дело привходящее и неизбежно падшее, как и вся земная действительность. При такой постановке вопроса отпадает всякая нужда как во внешней реформации Церкви, так и в переходах из одной деноминации в другую в поисках «лучшей церкви».

Учение Валентина Вайгеля о невидимой Церкви наносило по церковному институциональному самосознанию сильнейший удар. Здесь интересно сравнение его с Лютером. Собственно, почему Вайгель считался в ортодоксальном лютеранстве «архиеретиком»? Дело в том, что Лютер, создавая параллельную институцию, всё-таки оставался в той же церковной парадигме, что и критикуемая им Римская Церковь. Лютер и Рим рассматривали друг друга как врагов, как еретиков, как разрушителей подлинного христианства — но на одной и той же почве: институционально-церковной. Вайгель указывает совершенно иной путь. Он просто начисто изымает человека из под какой бы то ни было власти церковной институции. Иными словами говоря, Вайгель отказывает любой церковной институции в том, что она имеет какое-либо значение сама по себе. Значение она приобретает, только служа личной духовной жизни христианина, и только по мере выполнения задачи «во свидетельство», «в воспоминание» и в укрепление веры внутреннего человека. Тем самым церковная институция лишается самоценности и даже становится некоей «опцией». Есть она? хорошо, пользуемся всем тем, что она предоставляет, не разоряя никаких традиций — ибо если правильно выстроена внутренняя жизнь человека, то он и институциональную церковность употребит правильно, независимо от того, какие немощи и покривления она на данный момент имеет. Нет институции? ничего страшного, главное — во внутреннем.

И конечно, ни одна институция не может потерпеть подобных взглядов. Институция может с напряжением и даже с некоторым уважением бороться с Лютером — потому что Лютер в точном смысле слова «одного поля ягода»: он одну институцию заменяет другой, одну практику, одну схему церковных воззрений — другой. Но Вайгеля институция может только стереть в порошок и уничтожить, потому что он не только создаёт «параллельную догматику», но, главное, как мы только что сказали, он лишает какого бы то ни было значения, какой бы то ни было ценности саму церковную институцию как таковую. Внешнее церковное служение, по Вайгелю, может быть допустимо и оправдано только педагогически, для новоначальных, «простецов», как он пишет, — для созидания «внутреннего человека». А если с этим заданием внешняя церковность не справляется, на это не направлена, об этом не думает, это не ставит своею целью, этим себя критически не поверяет, то она — ничто. В свете такой экклезиологии совершенно понятно, как отнесутся к Вайгелю даже самые лучшие, даже симпатизирующие ему представители официальной

Церкви (скажем, Иоганн Арндт) — разумеется, отрицательно, как к чужеродному элементу, как к опасному врагу... Так и вышло: Вайгель стал для ортодоксальных лютеран «хуже Папы».

Прав ли Валентин Вайгель в своём категорическом неприятии внешнего церковного служения (Amtskirche)? Ведь церковная институция сопрягает Тело Христово и падшую земную действительность, и установлена она Самим Христом (Мф. 28,19) — идите, научите все народы (чистое проповедование Евангелие), крестя их во имя Отца и Сына и Святого Духа (правое преподание Таинств). Разумеется, в условиях земной падшести Церковь нередко забывает, что она — инструмент, что назначение её, в лице её служителей — быть свидетелем Христу в Иерусалиме и во всей Иудее и Самарии и даже до края земли (Деян. 1, 8); Христу, а не самой себе. В мире сем, лежащем во зле (1 Ин. 5, 19), с Церковью может произойти именно то, о чём пишет Вайгель — она рано или поздно начинает принадлежать самой себе, услаждаться самою собой, служить самой себе... Но тем не менее, служить Церкви, стараясь при этом преодолевать по мере сил несовершенство земного существования — не последнее, а даже и доброе дело, и люди, олицетворяющие и осуществляющие это служение, вовсе не плохи «принципиально»; наоборот, среди них много и святых... Вайгель очень остро чувствовал «падшую сторону» земной Церкви, и здесь, как и во многом, «перегибал палку» — и это с ясностью обнаружится в его последнем произведении, «Диалоге о христианстве», о чём мы будем ещё говорить.

Что способствовало развитию у Вайгеля столь радикальных взглядов? «Виной» всему был, как представляется, бескомпромиссный, стремящийся додумать всё до самого предела философский ум Вайгеля. Он последовательно довёл интенции Лютера до безжалостного логического конца. Лютер всё же был очень «традиционный» мыслитель — и, несомненно, он принимал как данность, что Церкви как таковой всегда присуща антиномичность, двойственность, о которой мы уже говорили выше: она одновременно и Тело Христово, и некая земная институция, не избегающая падшести. Эта падшесть проявляется, в частности, в том, что Карл Барт в своей «Церковной догматике» называл «проклятым католическим "и"» — когда в сочетаниях «Иисус и Мария», «Писание и Предание», «Христос и Церковь» etc. вторая часть пары берёт верх над первой и по сути делает её лишней. Но так или иначе, пока мы ходим верою, а не видением (2 Кор. 5, 7) и видим всё как бы сквозь тусклое стекло, гадательно (1 Кор. 13, 12), антиномия присуща Церкви. "И" остаётся хотя бы в таких контра позициях, как «Бог и человек», «внешнее и внутреннее», etc. Лютер это чувствовал и сам принцип антиномии «не трогал», хотя оспаривал частности («Писание и Предание» и проч.) Но для логического ума Вайгеля любая антиномичность, любое "и" было невыносимо. Он буквально воспринял принцип Лютера «Sola» — «только». Только вера, только внутреннее, и, в конце концов, — только Бог[31]. В других произведениях Вайгель «сдерживается»; в трактате «О жизни Христовой» это проявляется очень ярко — скажем, давая себе волю, он доходит до утверждения о совершенной «опциональное™» Таинств (гл. 47).

Однако здесь важно отметить, что при всём том Вайгель, иначе, чем Лютер, но остаётся церковным мыслителем. Цшопауский пастор, несомненно, симпатизировал идеям спиритуалистов, «мечтателей» и «сакраментариев» и иногда (в частности, и в данной книге) сильно склонялся на их сторону, но всё же никогда не доходил до полного отрицания внешнего Слова Божия и Таинств. Спиритуализм Вайгеля — особый: синтетический, вобравший в себя как традицию, так и влияния своего времени. Его мировоззрение продолжает корениться в мистике «Немецкой теологии» и

раннего Лютера[32], к которой присоединяется ранее не звучавшее у Вайгеля обращение к «внутреннему слову», расширение понятия «оправдания» до включения в него живого нового рождения свыше и «замена» падшей телесности Адама на небесную телесность Христа. Такой «синтетический спиритуализм» позволяет Вайгелю вывести замечательную и очень верную формулу церковной сочетаемости внешнего и внутреннего: «внутреннее слово»

(непосредственное действие Духа Святого в человеке, основа всякого спиритуализма) поверяется и свидетельствуется «внешним словом» (Священным Писанием, которое содержится Церковью); внешнее же слово выражает и запечатлевает слово внутреннее — и всё это в единстве. Священное Писание (и всякая церковная «внешность») отображает внутреннее богообщение, а последнее проверяет свою истинность по тому, совпадает ли оно со Священным Писанием. Тем самым Вайгелю, как никому другому, удалось, на наш взгляд, показать «точку соприкосновения» мистической Церкви — Тела Христова, личного богообщения — и церковной институциональное™[33], точку сочетания всякого внешнего и внутреннего в Церкви.

Яркость языка, богатство мысли, непосредственность и искренность размышлений над всеми этими важными и сложными вопросами делают трактат «О жизни Христовой» одним из наиболее интересных памятников не только вайгелевского творчества, но и раннепротестантской письменности вообще.

* * *

Написав «О жизни Христовой», излив на страницы этого трактата поглощавшие его размышления, Валентин Вайгель ничуть не успокоился, и в том же настроении стал составлять самый объёмный свой труд -сборник проповедей под заглавием «Церковная или домашняя постилла»[34] (1578-1579). Само наименование уже указывает на полемичность этого произведения — оно явно претендует на противопоставление очень популярным и любимым в Лютеранской Церкви «Церковной» и «Домашней» постиллам Мартина Лютера. В отличие от проповедей незаконченного «Рукописного сборника» эти постиллы Вайгеля не были предназначены для произнесения с церковной кафедры; они явно писались «в стол», «для себя»[35]. Сборник охватывает все праздничные и воскресные дни церковного года, даже те (5-я и 6-я недели по Богоявлении, 27-я неделя по Троице), которые не встречались в церковном календаре ближайших лет (лишнее доказательство небогослужебного назначения этих проповедей). Вайгель продолжает здесь развивать веете темы, которые он поднял в трактате «О жизни Христовой».

В нашей книге мы помещаем открывающую сборник Проповедь на Первое воскресенье Адвента, перекликающуюся с 37-й главой «О жизни Христовой». Проповедь не лишена обличительное™: сюда относится и пассаж о том, как различно встречают люди Христа и антихриста, и посыл Христа «Я никого не принуждаю к вере», в противовес антихристу, который «умертвит тех, кто не последует ему; он прибегнет к насилию и будет принуждать всех к вере»; и обвинение уже и новозаветной церкви в том, что в ней происходит «великое обольщение и обман душ». Вайгель настаивает на том, что в Новом Завете храм Божий — это человек, а не рукотворенные церковные стены. Но всё же главное содержание этой постиллы не полемическое. Проповедь с чрезвычайной яркостью говорит о мистическом единении человека со Христом; и её ценность заключается в том, что Вайгель даёт здесь «для простецов» практические, от опыта, критерии этого единения.

Интересно, что, обращаясь к практике, Вайгель снижает свой полемический градус и становится гораздо более церковно-традиционным. «Итак, простецам необходима благая весть, им необходимо услышать и воспринять Слово Божие, дабы научились они познавать свою беду и нищету. И никто не должен пренебрегать этим внешним указанием пути, и Бог чрез Христа установил церковное служение слова; а где такого служения нет, там всё равно слово Его наличествует и стучит в дверь ко всем человекам». Эти строки хотя и отдают первое место «внутреннему слову», но всё же не отрицают и даже предполагают необходимым внешнее церковное служение. Вайгель явно продолжает поиски равновесия между внешним и внутренним, что составляет одну из основных тем «Диалога о христианстве», к рассмотрению которого мы и переходим.

* * *

«Диалог» — последнее и главное сочинение Валентина Вайгеля (написан в 1584 году). За продуманностью всех линий, за удивительным литературным мастерством этого выдающегося произведения скрывается трагедия. В «Диалоге» Вайгель всею силою своего философского ума и мистического чувства, как мы только что сказали, ищет «баланс», пытается разрешить церковные антиномии, избежать всяческих "и", утверждая лютеровские «soli». Надо сказать, что у Вайгеля не получилось этого сделать «в общем» — тема также «ускользнула» от него, как и от всех, кто пытался решать эту проблему[36]. На уровне же личном поиски этого баланса привели Вайгеля к вещам с одной стороны блестящим и неоспоримым, если рассматривать их с точки зрения церковного индивидуализма, а с другой — горьким и трагичным, конец которых -смерть.

Почему смерть? Для этого нужно вернуться немного назад. «Диалогу о христианстве» предшествовал трактат 1582 года «О прощении грехов» (которое, по Вайгелю, совершается только изнутри, верою, никакого внешнего отпущения грехов не нужно — об этом уже говорилось в раннем трактате «Об истинной спасающей вере»). Одновременно цшопауский пастор не переставал размышлять и о проблемах познания, поднятых им в своей второй гносеологической работе «Золотой ключ к познанию» (1578), в которой он доказывал, что предмет познания находится не вне, а исключительно внутри нас (здесь — корень его влияния на немецкую и английскую идеалистическую философию). И именно вайгелевская гносеология приводит его к тому, что хотя он несколько и отступает от крайностей, высказанных им в трактате «О жизни Христовой», и оставляет за Таинствами и внешним слышанием Слова Божия некое место в Церкви, средоточие христианской жизни он уже окончательно и бесповоротно полагает внутри человека. Таким образом, в «Диалоге» Вайгель решительно постулирует церковный индивидуализм, церковную ответственность христианина только перед самим собой. «Поистине, это достойное всякого оплакивания бедствие, что мы можем иметь свои глаза, но добровольно позволяем выкалывать их; можем слушать своими собственными ушами внутреннего нашего человека, можем говорить своим собственным языком — но столь безумны мы и глупы, что без всякого внутреннего подтверждения и опыта принимаем человеческие книги и человеческие учения, верим сладким речам и всему тому, что пишут, говорят и представляют нам наши проповедники», пишет он. При этом (вот тут проявляется вайгелевский «баланс») такой индивидуализм — вовсе не «уход из Церкви». Внутреннее слышание, внутреннее причащение Христу, внутренне разрешение грехов, или, что то же, жизнь Христова (последование Христу), совлечение ветхого Адама и новое рождение во Христе (всё это — разные названия одного и того же: веры, по терминологии Вайгеля) -как раз признак того, что человек поистине принадлежит Единой Истиной Христовой Церкви. То есть «разинституционализация» вовсе не выводит человека за пределы Церкви, а наоборот, только и вводит его в неё, из ложных человеческих церквей-сообществ в единую истинную Церковь Божию, вне которой нет спасения.

Но здесь сразу возникает и оборотная сторона. Если первые работы Вайгеля, его проповеди и даже книга «О жизни Христовой» обращены ко всем — все должны совлечься ветхого Адама, до всех досязает предваряющая благодать и т. д., — то в «Диалоге» цшопауский пастор настаивает на крайней элитарности и единичности подлинного мистического опыта Невидимой Церкви. «Мало кто верует»; «мы не должны принимать что-либо как предмет веры только потому, что так веруют многие люди в мире, но что почитают истиной немногие», — пишет он. Этой индивидуалистической элитарностью Вайгель возводит человека на такие горные вершины духовного мира, где у него отнимается всякое утешение Таинствами и церковным руководством, то есть вводит его уже прямо в одиночество веры Авраама, закалающего Исаака (Быт. 22,1-10). Церковность здесь заключается в том, что человек сам становится Церковью. Но это уже совсем «твёрдая пища», высшая и предельная ступень духовной жизни. Во всей истории Церкви мы найдём исключительно редкие аналоги этому— преп. Мария Египетская, например... может быть, ещё несколько имён. Такое поле высочайшего духовного напряжения, такие запредельные мистические требования (Вайгель, в конце концов, будучи верен себе, заставляет героя своего Диалога умирать как Христос, в богооставленности, то есть если уж последование Христу, то до самого конца, до уподобления Ему и в смертных мучениях), конечно же, не могут быть уделом большинства членов Церкви. Это — для единиц, которые, как писал преп. Исаак Сирин, едва ли рождаются более чем один на поколение[37]... Всё это значит— решительный отказ (не разрешение антиномии, а именно отказ) от «общего», общинно-церковного и игнорирование того обстоятельства, что Церковь — для всех, что состоит она отнюдь не только из «гениев» духовной жизни. И это привело Вайгеля, как нам представляется, к весьма драматической ситуации. Принцип церковной антиномии, который он хотел преодолеть, снять, сбалансировать, «отомстил» за себя — пастор из Цшопау в «Диалоге о христианстве» неким образом «раздвоился» сам...

Диалог ведётся между двумя действующими лицами — Проповедником и Мирянином. Примечательно, что позицию самого Вайгеля выражает Мирянин, а все доводы, с которыми Вайгель решительно не согласен, исходят от Проповедника. Но ведь Вайгель сам был пастором, проповедником, это часть его жизни, это его служение, которое он добросовестно совершал до последних своих дней... Вайгель внутренне становится Мирянином, отсекает себя от своего сана, лишает его какой бы то ни было ценности, и даже более того — возвещает, что такое церковное служение является причиной всех зол на земле. Это крайне серьёзная, трагическая, катастрофическая церковная коллизия. Это не «раздвоение личности», отнюдь нет — примешивать сюда современные легковесные психологические объяснения у нас нет никакого права: Вайгель остаётся до конца самим собой — блестящим, цельным, уверенным в себе мыслителем, погружённым одновременно в мистическую внутреннюю жизнь во Иисусе Христе. Это именно пределы церковных антиномий, к которым подошёл и которые смог «ощупать» Вайгель — редкий, уникальный, но и трагический опыт для христианина, приближающегося к высотам духовной жизни. В конце концов, можно сказать, что если Лютер, оттолкнувшись от озарившего его опыта личного богообщения и начав Реформацию, затем, по мнению многих его оппонентов, «свернул с полдороги», — то Вайгель прошёл этим путём до конца, коснувшись каких-то предельных границ, каких-то «силовых линий», где сопрягается индивидуализм во Христе, Церковь как Тело Христово и церковь как богоустановленная и одновременно принадлежащая падшей земле институция... За такой опыт люди всегда очень дорого платят. Такой опыт невозможно описать человеческим языком, передать другим — он сродни опыту ветхозаветного Иова, непонятого своими внешне праведными друзьями... И Вайгель, судя по всему, попал в ту же внутреннюю ситуацию. Поэтому в Диалоге появляется третье действующее лицо — Смерть, ибо только смерть может разрешить эту коллизию и снять все эти неразрешаемые антиномии; поэтому умирают и Проповедник, и Мирянин — именно потому, что человеческий опыт дошёл до тех пределов, дальше которых в сей жизни ему идти не полагается.

Может быть, поэтому Вайгель ничего больше и не написал. Может быть, поэтому он и умер через четыре года после написания Диалога в возрасте 55 лет.

* * *

Каково влияние Вайгеля на последующие поколения? Чем он важен и актуален для нас -людей XXI века?

Мы не будем говорить о заслугах Вайгеля в области философии и теории познания -это отдельная тема[38]. В области же духовно-церковной его влияние было очень сильным, хотя не всегда обнаруживаемым: каждого, кто был склонен согласиться с Вайгелем, могли обвинить в ереси. Прежде всего нужно отметить, что Валентин Вайгель, на ряду с Себастьяном Кастеллио[39], был одним из первых мыслителей Европы, исповедавших принцип религиозной свободы, ненасилия и толерантности[40]. Сильнейшее влияние оказал Вайгель на Иоганна Арндта — хотя последний по вышеназванной причине не афишировал это и даже написал отрицательный отзыв на «Диалог о христианстве»[41]. Арндт не принимал догматику Вайгеля; в вопросах же духовно-мистической практики Арндт многому у Вайгеля научился и был единомыслен с ним, что подтверждается перенесением в главный труд Арндта «Об истинном христианстве» трактата Вайгеля о молитве[42]. Через Иоганна Арндта, дополнившего умозрительное лютеранство живой духовной практикой и бывшего поэтому в XVII веке не менее читаемым, чем сам Лютер, опосредованное влияние Вайгеля сказалось на пиетистах, а через них— на ГерхардеТерстегене (который самого Вайгеля не читал, но почти по всем вопросам внутренней жизни с ним примечательным образом почти буквально совпадал)[43]. Эпоха Просвещения, Великая французская революция, критическая философия Канта, новое богословие Шлейермахера и т. д. в значительной степени изменили облик Лютеранской Церкви, отодвинув мистическую традицию протестантизма на самый задний план, и Вайгель оказался почти забыт. Но с 1864 года, когда вышла в свет первая на немецком языке объёмная вайгелевская биография Юлиуса Опеля, возрождается интерес к цшопаускому пастору и философу. Подлинный же «ренессанс» Вайгеля наступил в XX веке. В 1922 году был переиздан «Диалог о христианстве»; начались научные исследования текстов Вайгеля, связанные прежде всего с именем уже упоминавшегося нами марбургского учёного и пастора Винфрида Целлера (1911 — 1982). В 1960-х гг. Целлер начал издавать академическое Полное собрание сочинений Вайгеля; эту работу продолжил — и она уже близка к завершению, ученик и сотрудник Целлера д-р Хорст Пфефферль.

Мысли и идеи Вайгеля могут оказаться сегодня весьма актуальными. Дело в том, что именно в наше время, когда очевидным образом переформатировался традиционный уклад жизни, в прежние времена охранявший церковные устои, многие христиане в своей внутренней жизни столкнулись с проблемой расцерковления — когда человек в процессе своего духовного роста доходит до границ внешней наличной церковности и исчерпывает её. Поскольку нынешняя церковная педагогика не предлагает таким христианам дальнейшей «методологии возрастания», многие христиане отходят от Церкви. Через пятьсот лет после того, как эта проблема встала перед Западной Церковью, она начинает выявляться и у нас. И здесь Вайгель может стать неким духовным ориентиром. Расцерковление — то, с чего мы начали свои размышления о Реформации: главный её внутренний импульс — когда внешняя церковность перестаёт «питать» повзрослевшего христианина. Вайгель решает эту проблему совсем иначе, чем Лютер и другие реформаторы — без каких бы то ни было внешних революций и реформаций, без разрушения наличного церковного уклада и т. п. Вайгель предлагает христианину начать смотреть на всё собственными глазами, слышать собственными ушами, то есть осознать своё «повзросление», стать честным перед самим собою, полностью принять на себя свою церковную за себя ответственность пред Богом и обратиться вовнутрь. «Нашей душе предлежит долгий путь — от плоти к внутреннему человеку, от буквы — к духу»[44] — это, можно сказать, девиз «всего Вайгеля». И тогда «расцерковление» приводит к подлинной церковности: Церковь с этого только начинается. Именно здесь, после «verzagen» своего «расцерковления», христианин приходит к постижению того, что есть подлинная вера — всецелая жизнь во Христе, всецелое последование Христу. И в свете вхождения человека верою во внутренней своей жизни в небесную Церковь Божию выстраивается для него и вся внешняя, институциональная церковность. Истинная вера не требует перехода из деноминации в деноминацию в поисках «лучшей», «более правильной» Церкви. Не нуждается она в реформах и сломе внешнего уклада наличной церковной жизни. Ей не нужно выпячивание себя, какое-то особое выявление себя вовне. Она не гонится за сторонниками и последователями. В этой небесной Церкви, она же вера, она же внутренняя жизнь во Христе, человек Святым Духом познаёт Божию истину— Господа нашего Иисуса Христа, и эта истина делает его свободным — в рамках той внешней церковности, которая есть. И это, как нам представляется, необыкновенно ценно и практически очень важно для наших дней.

 

Всем, кому интересно творчество Валентина Вайгеля могут прочесть, скачать в открытом доступе или заказать книгу Вайгеля "Избранные произведения" в переводе о. Петра Мещеринова

на сайте   http://igpetr.org/book/valentin-weigel/