Из цикла «Встречи с Иисусом»

Александр Польшин

ЖЕНЩИНА В ПРЕЛЮБОДЕЯНИИ – ПОИСК ВСТРЕЧИ

 Евангелие по Иоанну, гл. 8, стихи 1-11:

1  Иисус же пошел на гору Елеонскую. 2  А утром опять пришел в храм, и весь народ шел к Нему. Он сел и учил их. 3. Тут книжники и фарисеи привели к Нему женщину, взятую в прелюбодеянии, и, поставив ее посреди, 4 сказали Ему: Учитель! эта женщина взята в прелюбодеянии; 5 а Моисей в законе заповедал нам побивать таких камнями: Ты что скажешь? 6 Говорили же это, искушая Его, чтобы найти что-нибудь к обвинению Его. Но Иисус, наклонившись низко, писал перстом на земле, не обращая на них внимания. 7 Когда же продолжали спрашивать Его, Он, восклонившись, сказал им: кто из вас без греха, первый брось на нее камень. 8 И опять, наклонившись низко, писал на земле. 9 Они же, услышав то и будучи обличаемы совестью, стали уходить один за другим, начиная от старших до последних; и остался один Иисус и женщина, стоящая посреди. 10 Иисус, восклонившись и, не видя никого, кроме женщины, сказал ей: женщина! где твои обвинители? никто не осудил тебя? 11 Она отвечала: никто, Господи. Иисус сказал ей: и Я не осуждаю тебя; иди и впредь не греши.

 Итак, утром Иисус вновь пришел в храм, чтобы говорить о «новой жизни» с пришедшими послушать его. Он сидит, как и приличествует учителю, а слушатели стоят вокруг. В храме, точнее в притворе Соломона, как указывают библейские историки, идет своя жизнь. Люди приходят и уходят, а, услышав что-либо интересное, останавливаются, потом идут дальше, по своим делам.

И вот в эту весьма мирную картину врываются шум и крики небольшой, но воинственно настроенной группы книжников и фарисеев. Они спорят о том, как наказать некую женщину, взятую в прелюбодеянии.

 1

Некоторые из книжников, наверное, знали о том, что Иисус сейчас в храме, и решили использовать возникшую ситуацию в качестве очередного испытания верности Иисуса его собственному учению о милосердии: «Говорили же это, искушая Его, чтобы найти что-нибудь к обвинению Его». Им опять казалось, что вопрос будет беспроигрышным: если Иисус согласится с тем, что женщину надо побить камнями, тогда он не учитель милосердия, и грош цена его призывам к прощению грехов, а если решит её помиловать, тогда он враг Моисеева закона и сторонник распутных нравов.  И в любом случае Иисус проиграет: либо покажет свою несостоятельность как учителя, либо проявит свою неграмотность в толковании Закона.

Обращенные к Иисусу слова: «Ты что скажешь?», указывают на разногласия между самими книжниками. У них было так много пищи для обсуждения, что, даже придя к Иисусу, они никак не могли остановиться и продолжали спорить. Наверное, одни из них считали, что побивание камнями – анахронизм и ненужная жестокость, а другие – требовали буквального исполнения закона Моисея во имя сохранения  моральной чистоты и крепости нравов.

Иисус молчит. Книжники, продолжая спорить, наверное, не сразу обратили внимание на то, что Иисус не отвечает на их вопрос. Но его молчание заставляет умолкнуть и их. И тогда Иисус произносит слова, которые разрушают все то, что казалось книжникам таким прочным и беспроигрышным: «Кто без греха…».

Это ведь странно, что Иисус произносит эти слова без всякого «предварительного расследования». Он не расспрашивает судей о «подробностях» совершенного женщиной, не уточняет деталей, не интересуется мнением женщины, чтобы найти смягчающие её вину обстоятельства. Похоже на то, что Иисус видит эту ситуацию в совершенно ином свете. Он не занимается бухгалтерией «за» и «против». Ему не важно, что было когда-то. Он смотрит на то, что есть сейчас: и в душе и совести судей, и в душе и на сердце женщины; на то, каковы сейчас «плоды» её поступка.

Судьи видели эту ситуацию вполне ясной: у них нет проблемы со своей совестью, их проблема – мера наказания женщины за конкретную вину. Иисус видит здесь две проблемы. Одна – это сами судьи, которых азарт ревнителей морали сделал глухими к голосу собственной совести. Вторая – отношение женщины к своему поступку. Она не просит прощения и не обещает «исправиться» – почему?

 2

Дальше евангелист говорит: «Они же, услышав то и будучи обличаемы совестью, стали уходить один за другим…». «Обличаемы совестью…» – но перед кем? Перед Иисусом или перед женщиной, или перед Богом?

«Обличаемы…» – но в чем? В нарушении закона? Но они как раз хотели его выполнить. В лукавстве перед Богом и женщиной, обвиняя её в том, в чем сами не менее грешны и не менее её подлежат осуждению?

Почему простое напоминание Иисуса о том, что всякий человек грешен, вызвало такую сильную реакцию? Ведь эти люди были уверены, что они грешны не настолько сильно, как  женщина, и поэтому считали себя в праве судить её. Но тогда как могли у них проявиться совесть и стыд перед этой женщиной и перед Иисусом, над которым они намеренно хотели посмеяться?

Почему слова Иисуса пробудили в них голос совести? Что такого особенного было в этих словах для людей, уверенных в своей правоте? Ведь для них ситуация очевидна: женщина виновна в тяжком грехе, и закон четко указывает, какую кару следует применить. При чем здесь их совесть?

И потом, кто такой Иисус для этих людей? Никто, скандальный учитель! Они ведь и в храм-то специально зашли, сделав, наверное, большой крюк, только для того, чтобы «найти что-нибудь против него», чтобы еще раз унизить своими лукавыми вопросами. То есть для них он – враг, которого надо «поставить на место». И поэтому они никак не могли воспринимать слова Иисуса как значимые для себя и для своей совести.

Если люди, что вели женщину на казнь, были её соседями, то есть давно её знали, общались с ней по всяким житейским поводам, то неужели они так сильно её ненавидели, что согласились убить? Ведь если бы у них не было враждебности к своей соседке, то их совесть должна была «сработать» сразу, и они не смогли бы тащить её по улицам Иерусалима, чтобы своими руками совершить убийство, пусть даже и законное. И тогда такая ситуация просто не возникла бы. А если эти люди были совершенно чужими для женщины, не знали её близко, то для проявления укоров совести из-за жестокого обращения к ней у них просто не было бы повода. Ведь обычно для чужого человека у нас мало места в душе и сердце, чтобы переживать о его судьбе: если уж она попалась на горячем, то и пусть отвечает, как положено по закону.

Более вероятно, что эти люди не были совсем чужими для женщины,   они спорили между собой о том, стоит ли доводить дело до казни. И при этом у них все же были очень большие претензии к женщине, но по какой-то другой причине. Возможно, она чем-то сильно их раздражала, а открывшееся прелюбодеяние стало лишь «законным» поводом, чтобы выплеснуть на неё  злость и раздражение. 

Можно сделать такое предположение. Слова Иисуса вызвали у судей столь сильную реакцию совести потому, что их совесть была неспокойна с самого начала, и в этой ситуации был еще и «второй план». То есть настойчивое требование судей наказать женщину было вызвано не столько желанием отстоять нормы нравственности, сколько скрытым стремлением удовлетворить наконец-то свою месть или свою ненависть к женщине.

Если это так, то напоминание Иисуса о совести помогло судьям осознать действительную причину их агрессии к женщине – раздражение и неприязнь. 

«Они же, услышав то…, стали уходить один за другим, начиная от старших до последних…» [Ин. 8, 9]. Именно этот штрих – уход по одному, на который обратил внимание очевидец эпизода, указывает на то, что в судьях действительно заговорила совесть. Если бы они ушли такой же толпой, как и пришли, тогда совесть была бы ни при чем.

Коллективный суд всегда жаждет крови, жаждет исполнения самого сурового приговора самым публичным способом, якобы для того, чтобы «другим неповадно было». А на самом деле ради коллективного удовольствия от ощущения своей власти и силы.

Совесть всегда индивидуальна и обличает внутреннюю неправду лишь самого человека. И тогда проблема не в том, сделала ли что-то предосудительное эта женщина, а в том – кто я сам, что требую для неё столь сурового суда. Потому что суд сначала нужен мне – и тогда мне нужна моя совесть. Когда я не в толпе, но сам с собой, тогда моя совесть мне слышна, и во мне появляется смущение от своего азарта праведника и судьи.

 3

Известно, что Иерусалим времен Иисуса был городом вполне благополучным, жизнь в нём была налаженной и комфортной. Строгость  законов времен странствований по пустыне давно уступила место нравам большого цивилизованного города со сложной социальной и личной жизнью. «Побивание камнями» давно стало анахронизмом, о котором вспоминали только в чрезвычайных случаях, как, например, в истории побивания камнями первомученика Стефана [Деян. 7, 58-59]. Поэтому для того, чтобы побить камнями какую-то мещанку требовались какие-то особые причины.

Такие причины могли исходить только от близких людей. Во-первых, от мужа, а во-вторых, от тех людей, среди которых она жила – родственников и соседей. Мы не знаем, был ли у этой женщины муж. По обычаю он должен был бы участвовать в казни своей жены. Но о нем ничего не говорится. Тем не менее, женщина могла жить либо в собственной семье, с мужем и детьми, либо в родительской. Поэтому и обвинение в прелюбодеянии могло исходить лишь от «своих».  

Какие особенности жизни и поведения женщины могли вызывать раздражение и даже ненависть у «своих»?

То, что у неё было много любовников и она «не попадалась»? Но, во-первых, такого рода зависть не бывает кровожадной. А если уж настолько сильна была ненависть, то тем более в их душе не осталось бы места для слов Иисуса о совести и грехе.

А во-вторых, если бы она была женщиной веселого, легкого и любвеобильного нрава, то никто бы и не подумал обвинить её в прелюбодеяниях. Такие женщины хорошо чувствуют, что нужно мужу, что нужно соседям, что нужно друзьям, как и что надо сделать, чтобы все было «в порядке». Потому что здесь все – свои, и все друг друга «прикрывают». И те, кто симпатизировал ей, смогли бы совместными усилиями вызволить из щекотливой ситуации, чтобы не доводить дело до суда и приговора. Да и она бы нашла способы разжалобить судей, а не шла бы молча и покорно на свою казнь. А все вместе это означало бы, что она – как все, что она – своя, что в ней нет ничего «непонятного» для окружающих.

Итак, маловероятно, что приведенная к Иисусу женщина попалась на прелюбодеянии из-за происков своих родственников и соседей или случайно, по неосторожности.

Обычная причина для неприязни к человеку – «он не похож на нас». Скорее всего, она и была не такая, как все нормальные женщины. Из описания эпизода это вполне следует.

Во-первых, на протяжении всего эпизода она молчит. И тогда, когда её заводят в храм и ставят на посмешище перед незнакомым мужчиной, и тогда, когда шумно и многословно рассказывают Иисусу о том, что она сделала, а она не оправдывается, и тогда, когда наконец-то все её судьи ушли, а она никак не благодарит Иисуса за своё спасение.

Во-вторых, после того, как все судьи ушли, она не убегает быстрее домой, чтобы спрятаться, если вдруг судьи передумают, а остается стоять перед чужим для неё человеком, который для неё – никто, которому она не обязана подчиняться. Чего она ждет – быстрее домой! Так нормальные женщины себя не ведут! Почему она ведет себя так?

Поведение женщины на протяжении всего эпизода говорит о том, что приговор был для неё безразличен, что она никак не стремилась повлиять на решение судей или Иисуса. Так вести себя может лишь человек с твердым характером, который понимает все последствия своего поведения. Её характер глубже и сильнее, чем требуется для банального распутства. С таким характером ищут наибольшую драгоценность, наибольшую жемчужину – любовь. С таким характером идут до конца, до Голгофы.

Значит, такой путь своей женской жизни она выбрала осмысленно. Но что же такого особенного могла искать женщина, становясь на путь прелюбодеяния? Только ли разнообразия телесных впечатлений? Или все же иного отношения к себе, иных отношений с самой собой? Скорее всего – второго. Ведь если бы она была просто распутно-веселого нрава, то тогда она бы знала, как устраивать свои дела, не доводя их до общественного осуждения. Но она «попалась», наверное, с первого раза, и не сумела убедить всех в том, что «это не то, что вы думаете». Потому что для неё это действительно означало нечто иное, чем обычное прелюбодеяние. Она не отказывается от содеянного, не обещает «исправиться» и не просит прощения. Она молчит.

У женщины было иное отношение к своей ситуации, чем у судей. Она не сожалела о содеянном и не видела необходимости оправдывать свой поступок перед другими людьми, даже перед судьями, в том числе и перед Иисусом. То есть совершенный поступок был весьма важен для неё, а  результат поступка-прелюбодеяния сделал для неё дальнейшую жизнь бессмысленной.

 4

Все собранные нами «симптомы» поведения женщины делают весьма вероятным следующий «диагноз»: она искала любви, и поиски закончились крахом.

Женщина ведет себя как человек, для которого и содеянное, и обвинение, и неизбежное наказание не являются уже важными. И сама жизнь для него уже не важна. Обычно человек стремится сохранить свою жизнь ради чего-то важного: это важное становится причиной для борьбы за жизнь, а жизнь становится ценной ради продолжения обладания этим важным. Одно поддерживает другое, и человек борется за жизнь до самой последней возможности.

Женщина принимает происходящее с безразличием человека, потерпевшего полное крушение всех смыслов своей жизни. Она решилась пойти на поиск чего-то большего, чем обычная «женская доля». И согласилась пройти этот путь до конца, до смерти. Она сознательно выбрала этот путь со всеми его последствиями и не хочет возвращаться назад – просить, унижаться, слезно умолять.

Она искала иных отношений, чем семейное рабство, но не знала, где путь. Поэтому выбрала путь, который был ей известен – через отказ от рабства тела, через отказ быть вещью, которую используют. И это правильное начало для поиска любви – самому выбирать свои отношения, свою близость и дальность. Но, наверное, выбор оказался ошибочным, и вместо любви, которую она искала, ей предложили вернуться к старым отношениям «хозяин – вещь». 

Женщина не проклинает своих мучителей за то, что они разлучили её с возлюбленным, что она больше не узнает радости близости с ним. Для неё не оказалось в этих радостях того, что она искала – радости любви, которая сильнее смерти. Ей безразлична её дальнейшая судьба. Все это не имеет отношения к главному – к тому, что любовь не осуществилась.

Итак, остались Иисус и женщина. И оба молчат. «Иисус, восклонившись и не видя никого…» – значит, молчание было продолжительным, таким, что стало видно, что все обвинители действительно уже ушли.

Наконец, Иисус нарушает молчание и спрашивает: «Женщина! где твои обвинители?». Но в данной ситуации это – странный вопрос. Ведь было и так видно, что они ушли. Почему Иисус обращает внимание женщины на это обстоятельство?

Вопрос Иисуса к женщине: «…где твои обвинители?» может выполнять ту же роль, что и его вопрос о вере в то, что он может исцелить человека, во многих других эпизодах. Например, в Евангелии от Матфея при исцелении двух слепых: «…веруете ли, что Я могу это сделать?» (Мф. 9, 28). Ответ на этот вопрос  перед исцелением, то есть спасением от болезни и смерти, становится для человека своеобразным «исповеданием веры». Одной из причин этого может быть то, что для Иисуса важно, чтобы человек яснее осознал и лучше запомнил, что именно с ним произошло. Чтобы он собрался в себе, стал перед Иисусом конкретно-персональным, стал самим собой. И тогда он сможет если не понять, то догадаться, что произошла Встреча, которая разделяет его жизнь на две части. Чтобы он осознал: была жизнь до Встречи, теперь возможна жизнь – после Встречи с Иисусом!

Дальше Иисус спрашивает: «…никто не осудил тебя?». Такой вопрос может быть предложением к обстоятельному разговору. Но женщина отвечает односложно: «никто». Конечно, для неё было неприличным вступать в разговор с незнакомым мужчиной. Но ведь Иисус только что спас её от смерти, и такая односложность выглядит странно.

Уже избавившись от угрозы смерти, женщина, тем не менее, ведет себя весьма замкнуто, даже отчужденно – и в то же время не уходит от Иисуса. Она ведь могла, увидев, что все её обвинители растворились в толпе зевак, развернуться и, с гордо поднятой головой, презрительно никого не видя, высокомерно удалиться как победительница. Что удерживает её возле Иисуса?

Конечно, упорное стояние женщины возле Иисуса рискованно сравнивать с простодушными словами апостола Петра, которые вырвались у него во время Преображения Иисуса: «Равви! хорошо нам здесь быть…» (Мк. 9, 5). Но как еще может вести себя человек, искавший любви и нашедший Того, кто сам есть Любовь?

 5

Прежде чем перейти к заключительным словам Иисуса, посмотрим на весь эпизод еще раз, чтобы убедиться, что мы не пропустили слов «новой жизни», которые Иисус обязательно должен сказать женщине и нам.

Итак, эпизод начинается долгим молчанием Иисуса, хотя многие требуют от него ответа на вопрос: наказать или простить женщину. Продолжая молчать, Иисус тем самым весьма определенно говорит все те же слова, что и при усмирении бури: «…умолкни, перестань…». Ученики в лодке услышали ту тишину, в которой пребывал Иисус, и которая воцарилась в природе после его слов. Обвинители женщины тоже умолкли. И услышали: «Кто без греха…». Но это слова из Ветхого завета. Это все тот же вопрос Бога к Адаму: «Адам, где ты?» (Быт. 3, 9) – где твоё сердце, где твоя любовь?  И эти, знакомые с детства слова, судьи услышали, несмотря на всю неприязнь к Иисусу как учителю, и в них пробудилась совесть.

Судьи пришли в храм лишь для того, чтобы потешиться и над женщиной, и над Иисусом. И оказались перед судом своей совести. После этого остается два варианта поведения: либо, смутившись, побыстрее уйти, либо, пережив свой стыд, остаться с тем, кто смог «сотворить» такое. Судьи выбрали первое, не захотели остаться перед тем, кто пробудил в них совесть.

Такой выбор вполне объясним. Для судей остаться с Иисусом значило бы признать его равным себе, признать, что его праведность не хуже их, фарисейской, праведности. А такого они не могли допустить. Им казалось очевидным, что если они останутся, то тогда Иисус будет обличать их в неправедном суде над женщиной, что судьей станет Иисус¸ а они – подсудимыми. По их логике это было очевидным. И они уходят, чтобы не допустить своего унижения перед странствующим скандальным учителем, этим «другом мытарей и грешников». Остаться с Иисусом вопреки этой очевидности – для этого требуется хотя бы немного смирения. И тогда, в смирении, они смогли бы услышать нечто большее, чем слова из Ветхого завета.

Иисус никогда не останавливается на повторении того, что было уже известно до него. Он всегда восполняет и превышает то, что было сказано ранее. Для фарисеев и книжников Ветхий завет, Закон Моисея – вершина Откровения. Для Иисуса это – лишь начало пути к «новой жизни».

Но судьи ушли, не услышав слов «новой жизни». Они не могли позволить себе подумать, что такое возможно.

Обвинители женщины, унесенные вихрем судейской самоправедности, столкнулись с новой землей, землей «новой жизни», но не захотели пойти дальше вглубь по той дороге, в начале которой стоит наша совесть. Шквал ненависти, ударившись о берег внутренней тишины Иисуса, растворился в песке, среди линий, которые рисовал Иисус.

Как дальше должен был бы поступить «правильный» учитель? Такой учитель всегда хочет, чтобы все было «хорошо», чтобы все было «как положено».  Разделавшись с казуистическими уловками судей, оставшись победителем, он должен был бы теперь вразумить падшую душу и вернуть её в лоно семьи. Он должен был бы хорошенько втолковать этой женщине, что распутничать – плохо, что это грех. Он должен был бы обрисовать ей, какое ужасное будущее ожидает её, если она не вернется домой, под защиту семьи. А напоследок – должен был бы припугнуть её загробной карой. Вот это была бы настоящая работа хорошего, ответственного учителя и проповедника. И тем, кто стоял вокруг них и слушал, было бы понятно, что именно требует Иисус от женщины, совершившей грех прелюбодеяния. Это было бы понятное для всех проявление строгости и одновременно милосердия к грешнице. И все одобрили бы такое решение. И всем стало бы хорошо. Эпизод можно было бы считать законченным в пользу высокой морали и милосердия. И с приличествующим выражением лица пойти домой или по делам.

Но в Евангелии мы читаем совершенно иное продолжение эпизода. Иисус говорит неожиданные слова: «И я не осуждаю тебя…». Неужели эти слова и есть слова «новой жизни»?

Пробудив совесть в судьях, Иисус спасает женщину от телесной смерти. Но ведь мертвы её сердце и душа. Желание и поиск любви завершились банальным сексуальным «использованием». Как пробудить в сердце женщины надежду на возможность любви?  

Говоря: «…и я тебя не осуждаю…»,  Иисус тем самым обозначает совсем иную ситуацию, в которой они оказались после ухода обвинителей. Это ситуация свободы от старых грехов, ситуация новой жизни. Слова Иисуса – это весть об освобождении, это приглашение к новой жизни в свободе быть самим собой.

Что может сделать любящий для любимого? Принести ему весть, что он – любим, сказать ему о его новой свободе, о свободе новой жизни в любви. Об этом и говорит Иисус женщине.

Самое главное, что дает нам любовь, это свобода от самой любви. Любовь не делает нас рабами, не требует благодарности или почтения. Любовь не становится новым ярмом на шее возлюбленного. Она дает чувство новой свободы, в которой наша жизнь не обусловлена отношениями «хозяин-вещь». Такая свобода делает нас самими собой, и мы становимся как дети.

Утверждая «…и я не осуждаю тебя…», Иисус утверждает принципиальное различие между сексуальностью и любовью. Если бы женщина искала сексуальных удовольствий, то Иисус, наверное, без колебаний осудил бы её. Во всяком случае, вряд ли бы он так легко сказал, что не осуждает её сексуальное легкомыслие. Да и женщина вела бы себя в этой ситуации совершенно иначе. В данном случае сексуальная близость оказалась для женщины лишь внешним, видимым проявлением её глубинного стремления к любви. И именно это – глубинное стремление к любви – Иисус не осуждает.

Различение секса либо как средства для удовольствия, либо как одного из способов решить проблемы самоопределения и личностной идентичности, отчетливо проявилось во времена сексуальных революций. Сексуальная свобода сделала и всего человека свободнее. Хотя и негативных последствий оказалось при этом немало. Но в целом человек стал гораздо лучше понимать себя, стал более правдивым в своих желаниях.

Иисус не начинает объяснять женщине, как он сильно любит всех «несчастных и обремененных». Он просто являет свою любовь здесь и сейчас именно тем, что «отпускает» женщину в новую жизнь: «…и я не осуждаю тебя». И теперь женщина сама может решить, как ей быть в этой новой жизни. Это и есть самое важное напутствие любящего тому, кого он любит, перед дальней дорогой новой жизни.

 6

Заключительные слова Иисуса в этом эпизоде: «…иди, и не греши больше», можно расценить как некое благое пожелание, как завершающую ритуальную фразу благообразной речи проповедника. Но Иисус никогда  не говорит ради риторической красоты. В другом эпизоде Иисус, исцелив больного, говорит еще более жестко: «…вот, ты выздоровел; не греши больше, чтобы не случилось с тобою чего хуже» (Ин. 5, 14).  

Теперь мы знаем, что в этой фразе – вся суть нашей христианской жизни. Но как мы можем жить – и не грешить? И что значит «не грешить» для женщины в том далеком эпизоде, и для нас, в нашей современной жизни? Один из ответов заключается в следующем: не возвращайся к старым грехам, не унижай полученный дар спасения возвращением к старой грязи. Прощение грехов – это освобождение от унизительного рабства греху. И для неё, и для нас, и тогда, и сейчас «не греши» означает одно и то же – не возвращайся в это рабство, не унижай достоинство свободного человека рабскими страстями.

Воспринимала ли сама женщина свое поведение как греховное? Весьма вероятно, что для неё суть происшедшего была в ином. Если бы она думала о соблюдении закона, то она бы не искала любви. Чем она так разочарована в жизни, что не хочет за неё бороться? Нарушением закона или гибелью своей любви?

Случайность, прихоть книжников, вдруг захотевших испытать Иисуса на верность проповеди милосердия, привела её к Иисусу. И эту невероятную, случайную возможность обрести «новую жизнь» после полного краха всех надежд прежней, старой жизни, она осуществила. И как просто – всего лишь своим молчанием. И молчание было столь содержательным, столь смиренным, что её встреча с Иисусом осуществилась.

Если бы женщина повела себя, как обычно, многословно обещала бы исправиться, шумно благодарила бы за спасение, а потом быстро побежала домой, то это означало бы лишь одно – встречи между нею и Иисусом не произошло. И тогда её поведение было бы подобно поведению судей. Тогда она, как и судьи, не услышала бы слов «новой жизни».  И все закончилось бы на уровне «доброго дела» – спас бедную женщину от ретроградов и фанатиков. Одна сила, добрая, победила другую силу, плохую. Вот и вся история. И тогда кому и чем эта милая история могла бы запомниться?

Но долгое взаимное молчание Иисуса и женщины сотворило чудо – они услышали друг друга, и встреча между ними произошла.

  7

И как часто бывает после важной жизненной встречи – проблемы не заканчиваются, а только начинаются. После спасения женщина оказалась в ужасной ситуации, ведь ей некуда идти! Домой? Но там ждут её смерти. Идти за Иисусом? Но это также связано с большими проблемами. Встретившись с Иисусом и войдя в «новую жизнь», она вынуждена оставаться в тех же условиях, среди тех же людей. В родовом, патриархальном обществе женщина не могла жить без защиты семьи или влиятельных покровителей. Оказавшись вне этой системы защиты, женщина должна была либо найти новую защиту, либо неизбежно погибала. Сможет ли она, зная, что есть «новая жизнь» в любви, не столько найти, это было бы не трудно, сколько принять ту защиту, которую может предложить ей родовое, патриархальное общество? Ведь такое общество по своей ментальности признает женщину лишь в качестве «вещи», важной в семейном и социальном хозяйстве, и никаких условий для реализации свободы в любви не предусматривает.

Ситуация, в которой оказалась женщина после своего спасения, подобна той, в которой оказался Закхей после встречи с Иисусом. У Закхея также возник конфликт между «новой жизнью» и необходимостью продолжать старую жизнь, продолжать работу мытаря. Но он мужчина, и этот конфликт для него не так трагичен. Он может изменить свою профессию или работать «по-честному». Родовая ментальность предоставляет мужчине гораздо больше свободы в выборе социально приемлемых форм организации жизни, чем женщине.

Современные любители патриархальности, призывая вернуться к «прекрасной старине», когда все было так хорошо, забывают о том, что такое возвращение неизбежно приведет и к возвращению родовых отношений между людьми. «Родовым» признаком родовых отношений является триада: сила, власть, иерархия. Исходным в этой триаде является «сила». Если мы признаем единственным фактором жизни только силу, то с неизбежностью мы утвердим власть сильного, для осуществления которой неизбежно возникнет иерархия в отношениях, на вершине которой будет тот, кто владеет «силой».

Заманчивая мечта о «добром и сильном» начальнике – мечта детского сознания. Но для детского сознания не нужна свобода, не нужна любовь в свободе. Детская патриархальная ментальность либо превращает христианство в государственную религию, освящающую силу и власть, либо превращает во врага «морали и порядка», который подрывает устои «единственно верного» социального устройства жизни. Детское сознание не может захотеть, не может искать встречи с Иисусом, Встречи с Христом.

 

8

Часто христианство называют «женской религией», указывая на чрезвычайно большую роль женщин и в евангельских событиях, и в последующей истории христианских общин. Несомненно, это исторический факт, роль женщин в христианстве чрезвычайно велика. Но из этого факта часто делается вывод о том, что сама суть христианства есть «женская сострадательность и жалость», что христианство есть религия женского утешения и ничего более.

Суть христианства конечно же в другом, в «новой жизни» в любви. И тогда вопрос о роли женщин в христианстве может быть поставлен более точно: почему многие важные аспекты своего Благовестия Иисус раскрывает нам через женщин, через встречи с женщинами?

Если бы Иисус не был уверен в том, что женщины способны понять суть его Благой вести, то он и не говорил бы с ними об этом. Тем более, что такие разговоры в патриархальном обществе не поощрялись. Но Иисус при малейшей возможности передает нам нечто важное о Благой вести через разговоры именно с женщинами. Почему?

Вряд ли причина в том, что в сути Благой вести Иисуса было нечто, что могло быть понято только «женским умом» или «женской интуицией», а «мужским умом» понято быть не могло. Хотя отличия в женском и мужском способе думать и понимать действительно существуют, но то, что нам важно для жизни, мы все же понимаем достаточно сходно. И тем более столь важное, как Благая весть Иисуса.

Личностная суть человека, и мужчины, и женщины, задана тем, что каждый из нас в равной степени задуман Творцом как «образ и подобие Божие». Осуществление этого замысла является нашей общей глубинной жизненной потребностью. Однако в обществе, устроенном по родовому   принципу, осуществление потребности в личностных отношениях оказывается невозможным как для мужчины, так и для женщины.

При этом родовая жизнь оставляет мужчине достаточно много возможностей для реализации значимых сторон его натуры: политика, экономика, многообразие форм духовной жизни. Поэтому для мужчины конфликт между требованием родового принципа: ты значим настолько, насколько укрепляешь власть и силу семьи, и принципом личностной жизни: я всегда значим, потому что в любви все имеют равное достоинство,  не был настолько безнадежным в своей неразрешимости, как для женщин. Родовая парадигма социальной жизни не предусматривала для женщины никакой достойной формы жизни, кроме семейной. А содержание семейной жизни было таково, что даже самой возможности осуществления личностного принципа достоинства в любви не мыслилось. В патриархальном родовом обществе женщина является наиболее страдающим человеком от невозможности реализовать себя как личностное бытие, как истинную личностную любовь, потому что вынуждена упрощать себя, свою природу до уровня эмоциональности и чувственности.

Поэтому, когда Иисус говорил о «новой жизни», о свободе «сынов Божиих», о том, что каждый – любимое дитя Божие, женщинам было «понятнее», чем мужчинам, о чем именно он говорил.

Новая жизнь в любви не есть эмоционально-чувственное состояние, сладкое и упоительное, которое хочется длить без конца. Любовь – это отношения, в которых эротический и сексуальный компоненты не являются главными и существенными. Весьма важными эти компоненты становятся только в супружеской любви. В дружеской любви гораздо важнее отношения достоинства и свободы, принятие друга таким, каким он есть сейчас. Личностными отношения становятся  лишь тогда, когда сам человек становится личностью, когда из его отношений к другим, к себе и к Богу уходит проявление «силы и власти». О том, как осуществить переход от родовых отношений к отношениям любви, Иисус говорит постоянно. И особенно – во встречах с женщинами.

Женский вопрос еще не был актуальным во времена Иисуса. Он не устраивал «женских собраний», не агитировал создавать феминистские клубы. Но в тех нескольких эпизодах, которые сохранились в Евангелиях, мы видим, что Иисус говорит с женщинами, как и с мужчинами, о сути христианства – о достоинстве личности перед Богом и о «новой жизни» в любви.

Всю глубину вести о спасении может понять тот, кто с наибольшим напряжением ожидает спасения. Спасения от чего? От унижения достоинства, от унижения личности, сведенной до  роли «вещи». Именно такой и была, и будет женщина в родовом мире, мире родовой ментальности.

И самарянка у колодца, и женщина в прелюбодеянии именно таковы. Поиск сути отношений, поиск жизни в любви делает для них невозможным родовое семейное благополучие.

В жизни женщины конфликт родового и личностного был и остается особенно драматичным. Поэтому многие важные стороны новой жизни, личностной жизни в любви были явлены Иисусом во взаимоотношениях с женщинами. Поэтому так много женщин пришли в христианские общины, которые стали альтернативой родовому принципу организации жизни. Отношения «братства и сестринства» в общинах позволяли женщине избежать семейной кабалы и обреченности быть сексуальной и хозяйственной «вещью» в доме.

Поэтому именно через женщин Иисус открыл важнейшие истины личностной жизни в любви, жизни в радости встречи с Богом Живым, Богом любящим.

И еще: почему Иисус простил и исцелил распутную Марию Магдалину? Наверное, потому, что мотивы поведения и жизненные судьбы Марии Магдалины и женщины, взятой в прелюбодеянии, были весьма похожими.