«Сползла»

Александр Польшин 

Вот обычный для думающего человека ход мысли: сначала человек жил внутри природы и полностью подчинялся природным законам. Далее он стал строить города, вышел из-под власти природы и вошел под власть социальных законов. Тем самым совершился переход от природного человека к духовному человеку, так как именно городской человек создал область духовной жизни – письменность, культуру, философию и богословие. И все философы, которых мне довелось читать, имеют в виду именно эти смыслы, когда говорят о природном и духовном человеке.

Но апостол Павел поставил эту проблему иначе. Он утверждает следующее: есть природный и духовный, но ветхий человек. И есть природный и духовный, но новый человек, с обновленным умом и новой жизнью. До Христа весь человек, со всей своей природной и духовной жизнью, был ветхим человеком, для которого распятый Мессия – юродство и безумие. После Христа, для тех, кто по вере исповедал Иисуса Мессией, кто переменил свой ум так, что для него распятый Мессия стал источником любви и новой жизни, тот уже «новое творение», для которого и природа, и духовность – все новое. Как сказано в Откровении: «вот, творю все новое».

В первые века христиане переживали именно эту новизну бытия, творя новую жизнь и новые формы жизни. Но постепенно понимание христианской новизны вернулось к старому, ветхому представлению, к делению на природное и духовное.  Что и в наше время является общим и очевидным, как священная корова индуистов, представлением о сути христианского благовестия. Что распятый и воскресший Мессия открыл нам путь к «духовной» жизни, что Иисус якобы проповедовал стремление к «божественному» и духовному, и отвергал всякое «земное» и бездуховное.

Это приводит к весьма забавным ситуациям. Например, когда учителя восточных учений говорят христианам: так ведь мы тоже утверждаем бренность и иллюзорность земной жизни, мы тоже утверждаем единственность духовной реальности. И по правде сказать, восточные учения гораздо яснее и эффективнее учат человека, как избавиться от привязанностей к земным формам жизни, от иллюзорности любой зависимости человека от земных благ и привязанностей к другим людям. Именно поэтому несколько веков подряд европейцы с таким энтузиазмом ищут в восточных учениях «путь к спасению».

Но кто же здесь виноват, если христиане приписывают и апостолам, и самому Иисусу Мессии, те представления о спасении, которым они никогда не учили. Если для христиан стало совершенно очевидным, что всемогущий Бог, Творец мироздания и самого человека, воплотился в свое творение только ради того, чтобы научить нас банальным истинам, до которых мы и сами уже давно додумались. Что духовное и небесное – это хорошо, а земное и бездуховное – это плохо, что быть плохим человеком – это плохо, а вот быть хорошим человеком – это очень хорошо. Что эта «жвачка» и есть та единственная цель, ради которой Творец всего Бытия воплотился, принял мучительную смерть и Воскрес.

Найти причины этому «сползанию», наверное, будет не сложно. Не сложнее, чем объяснение пациента того, почему повязка, повязанная вокруг головы, оказалась у него на ноге. «Сползла» - говорит пациент как о чем-то само собой разумеющемся. Ведь и мы, христиане, даже обращаясь к первоисточнику, к Новому Завету, мы все равно читаем его глазами человека, для которого основным критерием христианской жизни уже, как самоочевидность, является деление на «земное» и «небесное». И для нас новозаветные представления о «новом» и «ветхом», уже, как самоочевидность, отождествлены с «небесным» и «земным», с «духовным» и «телесным». И для нас, христиан, новизна Благой вести о «новой» и «ветхой» жизни сведена к привычному и очевидному, банальному и понятному отождествлению: «новое» это «духовное и небесное», а «ветхое» это «бездуховное и земное».

«Проглатывая» эту самоочевидность, мы, христиане, незаметно и постепенно сползаем либо к спиритуализму, либо к пантеизму, либо еще к какому-нибудь «изму», в том числе и к материализму. Поэтому не спроста путь к христианству начинается с Иоанна Предтечи. С его призыва, мольбы и требования переменить, развернуть или еще что-либо сделать со своим умом, чтобы только «отвязаться» от самоочевидностей. Но не зря Креститель говорил, что его призыв – это крик одиночки в пустыне. Не зря он так сурово говорил о тех, кто понимал его призыв привычно, банально – в очередной раз омыться ритуальным омовением, как принято для сынов Авраама. Но таких «сынов», для которых все остается по-старому, все привычно и понятно, таких Бог может создать и из камней.

Без того, чтобы совершить «разворачивание» своего ума, а еще более – своего сердца, я не могу увидеть и осознать всю тотальную, все-охватывающую «ветхость» своих чувств, своего ума, своих желаний. Без этого я не могу почувствовать и увидеть, что Царство Небесное действительно «приблизилось», как возвестил Предтеча, что Иисус распятый – действительно Воскрес, что Он действительно стал моим Другом, через общение с которым я действительно вхожу в новую жизнь. Что разлучить меня с моим Другом не сможет даже сама смерть, какой бы страшной и жестокой она ни была.