ЗЕМНОЕ И ВЕЧНОЕ III

Юрий Сальтевский

РАЗВЕ ТОЛЬКО ВЫ НЕ ТО, ЧЕМ ДОЛЖНЫ БЫТЬ

«ИСПЫТЫВАЙТЕ (СУДИТЕ) САМИХ СЕБЯ, В ВЕРЕ ЛИ ВЫ; САМИХ СЕБЯ ИССЛЕДЫВАЙТЕ. ИЛИ ВЫ НЕ ЗНАЕТЕ САМИХ СЕБЯ, ЧТО ИИСУС ХРИСТОС В ВАС? РАЗВЕ ТОЛЬКО ВЫ НЕ ТО, ЧЕМ ДОЛЖНЫ БЫТЬ» (2 Кор. 13:5). 

ТО, ЧЕМ МЫ ДОЛЖНЫ БЫТЬ 

Имейте веру Божию, — говорит Господь ученикам, — ибо истинно говорю вам: если кто скажет горе сей: «поднимись и ввергнись в море», и не усомнится в сердце своем, но поверит, что сбудется по словам его, — будет ему, что ни скажет. Потому говорю вам: все, чего ни будете просить в молитве, верьте, что получите, — и будет вам. И когда стоите на молитве, прощайте, если что имеете на кого, дабы и Отец ваш Небесный простил вам согрешения ваши; если же не прощаете, то и Отец ваш Небесный не простит вам согрешений ваших» (Мк. 11:23-26).

Как иметь веру Божию? Как не усомниться в сердце своем? Как поверить в то, что все сбудется по слову моему? И какою должна быть молитва моя Богу, по которой я исполнился бы верой, имеющей силу осуществлять все, чего ни попросишь? Какою любовью, верой, надеждой и чистотой должно быть исполнено сердце, чтобы по молитве его осуществлялось чудо Божие? И какой силы должно быть исполнено мое покаяние Богу, чтобы я мог прощать согрешения ближних? Ум человеческий не может такого вместить; и голова может вскружиться от таких возможностей, предложенных человеку Богом. Но ведь если Господь передал знание и Духа Своего ученикам, значит, эти возможности для них существуют? Если Господь Сам, будучи Человеком, показал им такие возможности, усмиряя на море бурю, проклиная смоковницу, или воскрешая Лазаря, — значит, и они смогут  делать то же, развив свою веру до способностей творить чудеса? Ведь чудеса — это лишь часть их призвания, которое раскрывается в вере. И Господь, творящий перед учениками чудеса, раскрывает в них меру призвания человека: то, что возможно Богу, может быть возможно и человеку: «Истинно, истинно говорю вам: верующий в Меня, дела, которые творю Я, и он сотворит, и больше сих сотворит» (Ин. 14:12). «Больных исцеляйте, прокаженных очищайте, мертвых воскрешайте, бесов изгоняйте; даром получили, даром давайте» (Мф. 10:8). От них Он требовал только веры: «Да не смущается сердце ваше; веруйте в Бога и в Меня веруйте» (Ин.14:1).

КАКИЕ МЫ ЕСТЬ

Почему же мы не можем от сердца верить; от сердца любить и от сердца прощать? Почему дары Божии так и не раскрыты в нас, несмотря на живой пример Христа и Его святых? И почему мы все больше уподобляемся міру, хотя и имеем в нем двухтысячелетний опыт Христианства? — Потому что сердце наше не расположено к Богу. Потому что мы сами сделались центром и мерою всего сущего на земле, ибо давно утратили вместе с Богом и меру призвания человека, как образа и подобия Божия. Потому и ссоры у нас, и раздоры, что образа Божия нет в нас. Потому и вера наша нас не спасает, что не от всего сердца веруем. Потому и Христианство остается в нас не раскрытым, что мы меры его не знаем. Ибо если бы мы знали, что мера всему — Христос, мы измеряли бы себя Богом. И тогда мы правильно бы росли, в  соответствии с мерою нашего призвания. И тогда мы житейски бы не измельчали, ибо молились бы величию, а не идолам. И тогда в порядке становления самим собой, в нас открылась бы вся высота и глубина нашего призвания, и мы действительно стали бы великими, имея мерою своего величия Христа. Он сотворил из нас людей, и Он распялся из-за наших заблуждений. Он пришел нас спасти от зла, чтобы дать нам свободу и вечность, и Ему же Отцом отдан Суд, ибо Он воистину всему Глава и Мера.

ДА ИСПЫТЫВАЕТ СЕБЯ ЧЕЛОВЕК

«И возблагодарив преломил и сказал: «приимите, ядите, сие есть Тело Мое, за вас ломимое; сие творите в Мое воспоминание». Так же и чашу после вечери, и сказал: «сия чаша есть новый завет в Моей Крови; сие творите, когда только будете пить, в Мое воспоминание». Ибо всякий раз, когда вы едите хлеб сей и пьете чашу сию, смерть Господню возвещаете, доколе Он придет. Посему, кто будет есть хлеб сей и пить чашу Господню недостойно, виновен будет против Тела и Крови Господней. Да испытывает же себя человек, и таким образом пусть ест от хлеба сего и пьет из чаши сей. Ибо, кто ест и пьет недостойно, тот ест и пьет осуждение себе, не рассуждая о Теле Господнем. Оттого многие из вас немощны и больны, и не мало умирает. Ибо, если бы мы судили сами себя, то не были бы судимы; будучи же судимы, наказываемся от Господа, чтобы не быть осужденными с міром» (1 Кор. 11:24-32). 

Если бы мы судили сами себя, мы ненавидели бы грех в себе, и, осудив его, старались бы избавиться от него, и тогда ели бы от хлеба и пили от чаши Господней достойно; но как мы осуждаем за грехи ближних, а себя оправдываем и прощаем, то едим от хлеба и пьем от чаши Господней недостойно, в осуждение себе, не рассуждая о Теле Господнем. Мы забываем, что носим в себе мертвость Иисуса Христа, Который распялся за нас плотью, чтобы мы с Ним возвысились духом: «Всегда носим в теле мертвость Господа Иисуса, чтобы и жизнь Иисусова открылась в теле нашем» (2 Кор. 4:10). Распяться с Христом плотью, чтобы исполниться Его Духа, — вот для чего мы причащаемся Его Телом и Кровью: «…чтобы жизнь Иисусова открылась в смертной плоти нашей» (2 Кор. 4:11). Жизнью своей нам следует уподобиться Богу, чтобы исполнить завет любви, ради которого Он распялся: «Заповедь новую даю вам, да любите друг друга: как Я возлюбил вас, так и вы да любите друг друга; по тому все узнают, что вы Мои ученики, если будете иметь любовь между собою» (Ин. 13:34-35).

ХРИСТИАНИН ЛИ Я?

Если бы мы верили Богу и любили всем сердцем Его, — мы хотели бы быть похожими на Него. Ведь всегда хочется быть похожим на того, кого любишь: на маму, на отца, на любимого человека. И если мы — дети Божии, то любовь к Богу должна жить в нас. И эта любовь наша должна быть видна міру, и выражаться она должна в том, что мы отличны от міра; ибо, если Божие есть в нас, оно делает нас подобием Отца, а не міра. Если же мы продолжаем жить міром, подражаем міру и уподобляемся ему, — то какова наша любовь к Богу, если образа Божьего нет в нас? И если мы любви в себе не имеем, то мы и не дети Божии, потому что Бог есть любовь, и мы рождены от любви. И хотя мы называем себя христианами, и знаем положенные нам каноны, а любви не имеем — нет для нас в том никакой пользы, потому что другие не могут нас так назвать; потому что не видят в нас лика Христова: «И вот перед каждым из нас должен постоянно стоять этот вопрос: христианин ли я? Может ли кто-нибудь через меня узнать лик Христов? Почуять биение Христовой любви в моем сердце? Познать мудрость и правду Христову в моих словах и мыслях? Узнать Божии пути в моих действиях, в том, как я отношусь к Жизни, к каждому человеку, к Богу?». (Митр. Антоний Сурожский).

«ИСПЫТЫВАЙТЕ (СУДИТЕ) САМИХ СЕБЯ, В ВЕРЕ ЛИ ВЫ; САМИХ СЕБЯ ИССЛЕДЫВАЙТЕ»(2 Кор. 13:5). 

«Апостол Павел говорит, что придет смерть, а за смертью суд. Да! К каждому из нас придет смерть, и каждый из нас, рано ли, поздно ли (когда — нам неведомо), встанет перед судом Божиим. А Христос порой произносит строгие слова: суд будет без милости тем, кто не оказал милости, кто был безжалостен, бессердечен, безлюбовен… не потому, что Бог окажется таким же «безжалостным» и «безлюбовным», как мы, а потому, что спасение заключается в том, чтобы включиться в поток Божественной любви, чтобы соединиться любовью с любовью. А если нет этой любви, если в нас нет способности к любви, открытости, нет сердца, хотя бы жаждущего любви, мы включиться в нее не можем. Мы встанем и, по слову Достоевского, обнаружим, что единственный смысл всей жизни был — любовь, и мы свою жизнь до конца обессмыслили, опустошили и стоим без содержания и даже без способности принять то содержание, которое Господь может нам дать» (Митр. Антоний Сурожский). — Потому что в жизни мы не искали  Божьего, а искали своего в міре, и потому не только не нашли его среди чужого, но и потеряли в нем свое. Потому что не знали или не хотели знать, что смысл всей жизни есть Любовь, которая: «долготерпит, милосердствует, любовь не завидует, любовь не превозносится, не гордится, не бесчинствует, не ищет своего, не раздражается, не мыслит зла, не радуется неправде, а сорадуется истине; все покрывает, всему верит, всего надеется, все переносит, — и потому, — никогда не перестает, хотя и пророчества прекратятся, и языки умолкнут, и знание упразднится» (1Кор. 13:4-8).

РАЗВЕ ТОЛЬКО МЫ НЕ ТО, ЧЕМ ДОЛЖНЫ БЫТЬ

Мы же принимаем в себя другое содержание, другого духа, которого не знаем, — но не любовь Божию, которой не захотели узнать — потому что во всем ищем себя, а не Бога; своего, а не Божьего. Живем для себя, и не знаем, что становление наше возможно только в Боге; и только через наше отношение к ближнему мы проявляем свою человечность. Мы ищем одобрения своей личности, своих заслуг, своей значимости в міре — но не Бога, Который есть любовь, и потому — «никогда не перестает».

Мы ищем тех, кто воспевал бы нам заслуги наши и льстиво б улыбался нам в лицо, а за лицо бранил бы и плевался. Мы ради этой низости готовы себя льстецами и лжецами окружить, и делать вид, что это все серьезно, что мы действительно достойны похвалы; а те, кто хвалит нас и лицемерит, те так же  нам достойны быть друзьями, и вместе с нами время проводить, и быть нам верою и славой, и опорой — за то, что рады нас боготворить.

Но правда жалит больно и надолго, и бурю злости вызывает в нас за то, что в нас увидели неправду, гордыню, мелочность и прочие грехи, которые мы тщательно скрываем, и ненавидим тех, кто видит их. Кто видит нас насквозь, тех — ненавидим. За то и Бога видеть не хотим — ни Бога, ни Любви Его не ищем, и избегаем личной встречи с Ним, — пусть благодетельствует нам на расстоянье. Пусть посылает блага и дары за то, что в міре мы чего-то стоим; пусть ценит нас за то и уважает, и хвалит наши знанья и заслуги, как это делают лжецы и подлецы, и ранга всякого, и масти лицемеры; — а образ Божий в людях нас пугает. И мы спешим избавиться от них, когда бессильны сделать их льстецами: бессильны подкупить, иль запугать, иль навязать права свои и мысли, иль в рабство обратить и удержать.

Мы часто ищем оценки своей значимости; награды своим заслугам; хотим, чтобы нас уважали, ценили и почитали люди, наши родственники, друзья, сотрудники; помнили и прославляли наши заслуги, в том числе — и Бог. Мы хотим навязать себя Богу, навязать себя любви Божией, подчинив ее честолюбию, своеволию и корысти. Требуем, бранимся; льстим и проклинаем, желая и в Боге утвердиться тем же путем, что и в міре. И всегда проваливаемся с треском, ибо нельзя заставить в себе полюбить то, чему Божья любовь противится: нельзя заставить полюбить в нас неправду, гордыню, жестокость; полюбить лицемерие, грех, — потому что: «Бог гордым противится, а смиренным дает благодать». «Горе вам, книжники и фарисеи, лицемеры, что очищаете внешность чаши и блюда, между тем как внутри они полны хищения и неправды. Фарисей слепой! Очисти прежде внутренность чаши и блюда, чтобы чиста была и  внешность их» (Мф. 23:23-26).  Мы никак не можем понять одну очень важную вещь: нельзя заставить себя любить; и нельзя навязать себя любви — ни у кого нет права на любовь. Любовь — это Бог; и Бог — это любовь — абсолютно свободная и всесильная Личность, чтобы ее можно было подчинить чьему-то праву. Любовь служит только любви, и общается только с любовью. И тот, кто хранит в себе любовь, кто сам подчинился любви, — тот воистину стал велик, и воистину стал свободен. На тех, кто любит, нет закона.

И потому так важно сегодня оставить дела тьмы и повернуться лицом к свету, дабы любовь Божия озарила нас, и чтобы из тьмы сердец наших воссиял свет Божий, просвещающий нас познанием славы Божией в лице Иисуса Христа. И тогда мы получим мир от Бога: «Мир оставляю вам, мир Мой даю вам: не так, как мір дает, Я даю вам. Да не смущается сердце ваше и да не устрашается». (Ин. 14:27).

Бог хочет возвести наше достоинство в царское, сделав нас богами по благодати, но мы принимаем как Бога — себя, ибо судим ближнего своего за то же, за что оправдываем себя, — и потому остаемся безблагодатными: «Я, названный подобьем Божества, возмнил себя и вправду богоравным. Насколько в этом ослепленье явном я переоценил свои права! Я счел себя явленьем неземным, пронизывающим, как Бог, творенье. Решил, что я светлей, чем Серафим, сильней и полновластнее, чем гений. В возмездие за это дерзновенье я уничтожен словом громовым» (И.В.Гете «Фауст»). 

ВЕРА

Не может человек подняться без веры, которую он часто путает с самоуверенностью — уверенностью в том, что ему хватит сил переломить и изменить окружающих его людей и встречные обстоятельства: «Настоящая же вера — это уверенность в том, что в каждом человеке, во мне самом есть что-то, чего я сам не знаю, что мне самому еще неизвестно, что может раскрываться и дойти до высшей меры полноты и совершенства. Самоуверенность основывается на знании самого себя, на какой-то завышенной самооценке. Вера же не нуждается в самооценке, потому что предмет ее — тайна человека — то, что весь человек есть сплошная динамика, сплошная жизнь, сплошное движение и становление, и что ни в какой момент его жизни ни сам человек, и никто другой не может остановить эту динамику: человек динамичен всегда и все время. И вера в человека, в самого себя — это вера в то, что во мне и в каждом человеке есть непобедимая динамика жизни, — и что единственное, что может помешать этой динамике осуществиться и вырасти в настоящую реальность, это моя трусость, моя нерешительность и моя лень, — но никак не окружающие меня люди и обстоятельства». И такая вера в себя всегда связана с доверием Богу, Который Сам есть совершенная жизнь, готовая раскрыться перед нами, если мы того захотим: «Бог нас вызывает в бытие, ставит нас перед собой и предлагает все, что Он есть, все, что у Него есть, разделить с нами; в нашей власти — принять это или отказать. Со стороны Божией это готовность до конца Себя отдать нам. Бог нас творит не актом простой воли, Он нас творит в акте глубочайшей самоотдающейся, самоотверженной любви. Отношения между тварью и Богом начинаются с любви. Он нас вызывает быть самими собой лицом к лицу перед Ним… Тысячи, миллионы, может быть, лет человек ищет своего пути в становлении, вырастает в меру своего человеческого достоинства. И вместе с тем так часто человек свое достоинство забывает, мельчает, делается недостойным самого себя, не говоря уже о своем божественном призвании. И Бог его не оставляет. Вся история человечества говорит о том, как человек чует тайну Божию и в этой тайне Божией, через нее, в глубинах этой тайны находит самого себя, находит свое величие, находит образ или отображение того человека, которым он должен стать в конечном итоге. Бог говорит на протяжении всей истории многообразно, различными путями, через людей ясного ума и чистого сердца, через людей просвещенных, просветленных; говорит через ужас жизни, говорит через совесть, говорит через красоту, говорит через события, призывая человека вырасти в полную меру. Но Он не только говорит; говорить легко, призывать не трудно, требовать — не стоит ничего. Он делается соучастником человеческой жизни и человеческой трагедии, Он становится человеком; Он воплощается; Бог входит в историю; Бог на Себе несет ее тяжесть; Бог погружается в наш мір, и этот мір всей тяжестью, всем ужасом своим смертоносно ложится на Его плечи. В этом Божия предельная ответственность за Свое первичное решение, за основоположный акт творения. Этим Бог Себя как бы оправдывает перед нами. Он не зритель, Он не стоит в стороне; Он входит в гущу, в трагедию жизни и с нами в ней участвует». (Митр. Антоний Сурожский). Он ждет такого же участия от нас; Он ждет от нас искреннего сотворчества, ответной любви и веры, на которые мы никак не можем решиться.

«Если бы в вас была вера, хотя бы с горчичное зерно, — говорит Господь ученикам, — вы могли бы ею горы переставлять». Но наша вера не движет горами, не открывает нам Бога, и не спасает от зла, потому что она в нас неглубока, нелюбовна и неблагодатна. Мы верим в то, что Бог есть; но — Кто Он, — Какой Он, и в каких отношениях мы состоим с Ним, — этого мы не знаем, — не знаем, и не стремимся знать; и потому жизни своей никак не можем наладить. Мы потеряли тот Камертон, которым настраивается каждый инструмент в оркестре, готовый сыграть Симфонию, которую предлагает нам Бог. Мы не помним и не знаем Бога, и потому не любим Его; из-за этого и вера наша слаба. Мы не стремимся к Нему всеми силами души, как этого требуют любовь и вера, и потому мы не похожи на Христа: нет в нас ощутимого образа Божия, чтобы кто-то узнал в нас Христа. Мы не несем в себе Его Христоликой любви, чтобы веру нашу могли назвать Христианской. Вера наша — внешняя, поверхностно-религиозная, нелюбовная: без радикальной перемены сердца и без живущего в нем Христа, и потому жизнь наша такая же унылая и неблагодатная, как и наша вера. Мы приходим в храм не из любви к Богу, не ради веры в Него, а ради себя — и потому уходим из храма неблагодатными, ибо в сердце нашем не поселилось благо. Мы не готовы открыть себя Богу, чтобы Он вошел в нас Духом Своим, и не готовы отдать себя Богу, чтобы Он исцелил нас. Наше сердце в плену у зла — а мы ищем благополучия в міре. Мы пребываем в рабстве греха — а рассуждаем о свободе в міре. Мы причащаемся в храме Телом и Кровью Господней — и не понимаем, что мы уже не от міра, ибо Христос — в нас, Который избрал нас от міра: «Итак, кто во Христе, тот новая тварь; древнее прошло, теперь все новое». (2 Кор. 5:17).

ЕСЛИ Я ЛЮБВИ В СЕБЕ НЕ ИМЕЮ — ТО Я НИЧТО

Но мы продолжаем жить міром, и просим у Бога того, чего хотели бы в міре, просим — и не получаем, потому что не на добро просим, потому что не знаем, чего нам просить у Бога. Мы просим то, что нам нужно для міра, и что совсем не нужно для души. Бог предлагает нам Царство Небесное, а мы ищем богатства в міре. Он предлагает нам сыновство, а мы ищем славы у людей. Он обращается к нам Словом, а мы Слова Его не слышим. Потому мы и друг друга не слышим, что Божьего Духа нет в нас. Нет человечности, нет духовности, нет правды и нет любви. Мы перестали понимать друг друга, хотя, и говорим на одном языке. Бог ушел из нас и из нашей речи, лишив ее ясности, смысла и красоты. Слово наше оказалось пустым в нас, и речь наша стала неясной. Мы много говорим, но при этом никого не слышим. Имеем свободу сказать — и не знаем: что говорить. Нам кажется: мы говорим важное, но никого в том не убеждаем. Нам нечего сказать міру, потому что любви Божией нет в нас. А без любви — кто захочет нас слушать, и кто будет говорить с нами, если в сердце у нас нет любви? Или мы думаем искупить мір политическими речами — речами без сердца: языками раздора и лжи? Или оттого, что будем громче кричать, надеемся быть услышанными всеми? «Если я говорю языками человеческими и ангельскими, а любви не имею, то я — медь звенящая или кимвал звучащий. Если имею дар пророчества, и знаю все тайны, и имею всякое познание и всю веру, так-что могу и горы переставлять, а не имею любви, — то я ничто. И если я раздам все имение мое и отдам тело Мое на сожжение, а любви не имею, — нет мне в том никакой пользы» (1 Кор. 13:1-3). Сколько лет нам нужно еще прожить, чтобы мудрость Господня дошла до нас? Христос искупил нас из рабства не речами без смысла, и не призывами к насилию и вражде, а силою любви и веры. Если бы мы поняли, что без Бога мы — ничто; что ничего не можем сделать путного в міре сами, — мы искали бы встречи с Ним; мы бы вслушивались в Слово Его, и, может быть, тогда, услышавши Бога, — услышали бы, наконец, и друг друга. И, научившись слышать и слушать друг друга, мы научились бы понимать и прощать — и тогда Бог тоже  простил бы нам согрешения наши. И, повернувшись лицом к Добру, мы навсегда отреклись бы от зла, и мір наш изменился бы к лучшему: в нем воссияли бы вера и правда, доверие и любовь; в нем пробудились бы свет и радость, и все люди зажили бы счастливо. Мы стали бы жить по-новому, убрав из міра раздоры и ссоры; взаимную ненависть и вражду — и дали бы место смирению, прощению и любви. В міре тогда воссияла бы правда, и мір бы тогда успокоился, и Бог благословил бы его.

СЛОВО

НЕ ДЕЛАЙТЕ ЯЗЫК ИДОЛОМ (К ЗАКОНУ О ЯЗЫКЕ)

«В НАЧАЛЕ БЫЛО СЛОВО, И СЛОВО БЫЛО У БОГА, И СЛОВО БЫЛО БОГ» (Ин. 1:1).

Христос — живое Слово Божие, Которое пришло в мир и установило меру человеку как образу и подобию Божию. Слово было у Бога, и Слово было Бог, Оно же есть истинная жизнь и истинная мера человеку. И нельзя подходить к человеку с любой другой мерою, взятою вне Бога и вне Слова Его, ибо создан человек по образу и подобию Божию. Потому: «не хлебом единым будет жить человек, но всяким словом, исходящим из уст Божиих» (Мф. 4:4). «Если вы хотите узнать, что такое человек, не поднимайте глаз к престолам царей и вельмож; вознеситесь взором к Престолу Божию, и вы увидите Человека, сидящего во славе… Единственный Человек, Который полностью, совершенно Человек, это Господь Иисус Христос, потому что в Нем полнота Божества обитала телесно, потому что сама Его телесность пронизана Божеством, потому что Он Бого-Человек; и это — наше призвание». (Свт. Иоанн Златоуст).

Поэтому мы не должны подходить к человеку с мерой, установленной государством: социальной, национальной, партийной, конфессиональной, ибо все они недостаточны для определения человека как образа и подобия Божия: его души, его духа, его призвания и его языка. Человек больше и значительней тех мер, которыми меряет его государство, школа, наука, культура. Мера человеку Христос, ибо от Него он принял рождение, и к Нему устремляет жизнь. Бог — источник его жизни, и Он же образ его призвания: Альфа и Омега, начало и конец; путь, истина и жизнь. Значение человека высоко, и то, чем пытается уловить его государство, лишь ограничивает его и разделяет в обществе с такими же как и он людьми. Нельзя подходить к человеку с мерой меньшей, чем он есть, и ограничивать его идолами, считая себя христианами: «Вождем и в слове, и в жизни своей имей Христа — Слово, Который превыше всякого слова». (Свт. Григорий Богослов).

Принимая те или иные законы, нужно думать о людях, а не об идолах, которым в жертву приносятся люди, будь это даже язык, который тоже можно превратить в идола, отдав его в руки язычников. Если мы Христиане, то как бы мы ни любили свой язык, следует помнить, что человек больше языка, и мир для Христианина — больше, чем вражда; и образ Божий в человеке больше его государственности и национальности. Следует также помнить, что живым или мертвым язык делают люди, и что вне человека язык не живет, ибо оживает и существует он только благодаря человеку. Прежде всего, я люблю человека, и тогда я люблю все, что с ним связано, в том числе и его язык; или не люблю человека, и тогда все, что с ним связано — я отвергаю. Если мы любим что-либо абстрактно от человека, который есть образ Бога живого и поклоняемся предмету вне личности человека, то творим из предмета идола, и проявляем тем самым язычество и идолопоклонство. А потому проблема нашей свободы и нашей совести — не в языке, а в том, что мы не умеем любить человека. Если бы мы действительно были христианами, мы желали бы добра всем людям, хотели бы, чтобы всем людям было хорошо; не только нам хорошо за счет презрения и унижения других, а чтобы всем людям было хорошо за счет  искренности нашей жертвы, даже если это касается языка.

Любим мы не сам по себе язык: многие ли, например, любят грамматику? — а человека, который оживляет язык, делая вместе с тем живым и общение. Или не любим человека, который языком своим разрушает общение, и делает общение невозможным с ним. Если же мы не любим человека только за то, что он говорит на другом языке, — значит, язык свой делаем идолом, и поклоняемся идолу, пренебрегая человеком, за которого распялся Христос. Если я хочу, чтобы только мой язык понимали и уважали люди и говорили только на нем, — то это уже гордыня, превозношение одних над другими, что разрушает и убивает любовь, разрушает мир и вселяет в людей вражду, а значит — перечеркивает их свободу. Все, что ставится на место человека как ценность, превосходящая или заменяющая его, есть древнее язычество и идолопоклонство. Именно в язычестве происходит ПОДМЕНА: поклонение идолам, а не Богу: поклонение власти, должности, государству, маммоне, языку, который делают идолом, или человеку, который становится идолом, если ставит себя в положение бога и требует для себя неправедных жертв: «Не преклоняйтесь под чужое ярмо с неверными. Ибо какое общение праведности с беззаконием? Что общего у света с тьмою? Какое согласие между Христом и Велиаром? Или какое соучастие верного с неверным? Какая совместимость храма Божия с идолами? Ибо вы храм Бога живого, как сказал Бог: «вселюсь в них и буду ходить в них; и буду их Богом, и они будут Моим народом». И потому выйдите из среды их и отделитесь, говорит Господь, и не прикасайтесь к нечистому, и Я приму вас; и буду вам Отцем, и вы будете Моими сынами и дщерями, говорит Господь Вседержитель». (2 Кор. 6:14-18).

Итак, если мы не любим человека, то не любим и свой язык, ибо, если бы мы любили свой язык, мы не хотели бы, чтобы на нем насильственно говорили люди, рожденные в другой среде и другой культуре — ведь должна же быть ревность к тому, кого или что ты любишь? И еще: если бы мы любили свой язык, мы не хотели бы, чтобы на нем говорили люди неправедные, злобные и лживые, а это уже никак не относится к национальности, ибо у зла и греха национальности нет. Делая же наоборот, мы сами повергаем в прах идола, которого творим своею гордыней и топчем затем своими ногами с теми, кто не подчинился идолу. Это всегда так свойственно язычеству: водворять и свергать своих идолов; но это так несвойственно Христианству, где предметом поклонения есть Бог. Это несвойственно так же и Христианам, глава которых Христос, ибо Он Сам есть Слово, сошедшее с небес, чтобы через Него все начало быть, что начало быть, ибо: «В Нем была жизнь, и жизнь была свет человеков» (Ин. 1:3-4) Христос — Слово распялся из любви к ближнему — и воскрес затем в вечную жизнь, так и наше слово, если способно распяться из любви к ближнему, воскреснет с Христом в жизнь вечную.

Понимая значение языка для каждого народа и народности, Бог обращается к каждому из них на его родном языке. Как проявление любви Божией апостолами после схождения на них Святого Духа, они заговорили на всех языках, присутствовавших в Иерусалиме народов, и люди с удивлением слушали понятную им всем речь, произносимую на разных языках одним Духом: «И все изумлялись и дивились, говоря между собою: сии говорящие не все ли Галилеяне? Как же мы слышим каждый собственное наречие, в котором родились. Парфяне и Мидяне и Еламиты, и жители Месопотамии, Иудеи и Каппадокии, Понта и Асии, Фригии и Памфилии, Египта и частей Ливии, прилежащих к Киринее, и пришедшие из Рима, Иудеи и прозелиты, Критяне и Аравитяне, слышим их нашими языками говорящих о великих делах Божиих?» (Деян. 2:7-11). И нам нужно учиться у апостолов с любовью относиться ко всякому человеку и его языку, если мы считаем себя Христианами, ибо язык дан народам, чтобы познавали на нем Бога, почитали и славили Его — и любили друг друга: «Слово дано, чтобы соединить нас узами взаимного общения и человеколюбия и украсить жизнь нашу кротостью». (Свт. Григорий Богослов).

В любви к людям проявилось чудо Слова Божия и чудо единения народов: Дух веры, правды и мира заговорил на всех языках одновременно, объединив разные наречия и народы в единый и избранный народ Божий, имя которому — Христиане. Ибо только в Боге человек находит то место, где обретает полноту свободы вместе с другими, такими же, как и он, людьми, оживляя и освящая собой все, что вне его обращается в  идолов. 

ЯЗЫК

«Мы очень часто в обыденном языке употребляем некоторые выражения, которые содержат в себе мудрость независимо от нашей личной мудрости, потому что есть гений языка, того языка, на котором мы говорим. И мы часто, очень точно употребляем термины, не отдавая себе отчета в том, что мы говорим, — через нас говорит гений языка» (Мераб Мамардашвили).

«Бывали в жизни моей минуты, или во время тяжких скорбей, или после продолжительного безмолвия, минуты, в которые появлялось в сердце моем СЛОВО. Это слово было не мое. Оно утешало меня, наставляло, исполняло нетленной жизни и радости, — потом отходило. Искал я его в себе, старался, чтоб этот голос мира и покоя во мне раздался, тщетно! Случалось записывать мысли, которые так ярко светили в сии блаженные минуты. — Читаю после, — читаю не свое, читаю слова, из какой-то высшей сферы нисходившие и остающиеся наставлением» (Свт. Игнатий Брянчанинов).

«Сам я услаждаюсь словом, какое Царь Христос дал людям, как свет жизни, как преимущественный из даров, ниспосланный нам с небесного круга, потому что и Сам Он, превозносимый многими именованиями, ни одним не благоугождается столько, как наименованием Слово» (Свт. Григорий Богослов).

«Гений языка» существует для всех народов, и все могут ощутить красоту его слова: могут полюбить его или нет, принять его или отвергнуть. Слово Божие коснулось всех: Евангелие проповедано по всему миру: можно принять его или нет; покаяться, или отвергнуть. Однако: «Злоречивые и суесловные заключают для себя Царство Небесное». (Преп. Иоанн Карпафский). «Если же и закрыто благовествование наше, то закрыто для погибающих, для неверующих, у которых бог века сего ослепил умы, чтобы для них не воссиял свет благовествования о славе Христа, Который есть образ Бога невидимого» (2 Кор. 4:3-4).

Слово, возникшее в нас, выносит из нас то, чем мы живем внутри, а потому суть наша видна в речи нашей, в языке, на котором мы говорим, в глазах, которыми смотрим: «Светильник для тела есть око. Итак, если око твое будет чисто, то все тело твое будет светло; если же око твое будет худо, то все тело твое будет темно. Итак, если свет, который в тебе, тьма, то какова же тьма?» (Мф. 6:22-23). Как и что мы говорим — есть то, чем мы живем, и с чем уходим, или не уходим в вечность: «Ибо от избытка сердца говорят уста. Добрый человек из доброго сокровища выносит доброе; а злой человек из злого сокровища выносит злое. Говорю же вам, что за всякое праздное слово, какое скажут люди, дадут они ответ в день суда» (Мф. 12:34-35).

«Человеческая речь требует огромной психической энергии. Происходит обработка огромного количества информации, содержащейся в памяти, затем она облекается в форму мыслей и передается через слова, как систему символов и код человеческой души. Здесь включаются эмоции и воображение. А если человек злоупотребляет словом, например, целенаправленно лжет, то он строит свой собственный иллюзорный мир, который должен держать в памяти и выдавать за реальность. Каждый может наблюдать на себе самом, как изматывает человека многословие: он чувствует себя опустошенным и утомленным. После «пира» пустых слов он пробуждается, как пьяница после попойки, с отвращением к самому себе. Мышление у человека, который много говорит, становится поверхностным и, если допустимо это слово, пошлым. Молчание сохраняет огромные душевные силы. Эта энергия, которую расточали попусту, вливается в слова молитвы, она водворяется в человеческой душе, как вернувшийся издалека странник под кровлей отеческого дома». (Архим. Рафаил).

Язык — это средство выражения внутреннего содержания человека, содержания его жизни, его веры и его любви; это способ познания и мышления человека, неразрывно связанный с образом его веры, культуры и воспитания. И если этого содержания в нем нет, если мышление человека не связано с его верой, культурой и воспитанием, — язык его будет мертвый: из него ушел дух любви, осуществляющий эти связи; и душа человека, из которой ушел дух жизни, умирает так же, как и тело, из которого уходит душа. Человек дичает, и язык ему становится не нужным. Речь всегда связана с состоянием человека, и не может передавать жизни, если в душе ее нет. Если человек внутри мертвый, речь его не будет живой; и если он, как истукан, — внутри полый, речь его будет такой же пустой. Если целостность связей в языке человека нарушена, —  ему нечего сказать на нем міру: никто не станет слушать речи его, если в сердце его нет любви. Любовь вместе с волей и мудростью создают ту целостность, которою живет Церковь и делает ясным язык, которым она говорит. Любовь исцеляет, объединяет; любовь наполняет собой и живит. Бог есть любовь, и Христос есть воплощенный образ невидимого Бога. Без Христа — нет истины, нет жизни и нет свободы. Люди, говорящие языком ненависти и лжи — опасные для общества люди. Они  разлагают язык и мір, потому что внутри разложены сами: «гроб отверст дыхание их» — дыхание ада и смерти. В глазах их — злоба и мрак; и на лице у них — печать смерти.

СМЕРТЬ ЯЗЫКА

Язык, как социальное явление, если верить сторонникам теории социального происхождения языка, может скоро исчезнуть, поскольку уровень потребности общения в міре резко упал за последнее время. Язык и речь умирают, и агония многословия, запрудившая сегодня мір, этому — весомое подтверждение: «Многоглаголание есть признак неразумия, дверь злословия, слуга лжи, истребление сердечного умиления, помрачение молитвы» (Преп. Иоанн Лествичник). «Где нет нутра, там не поможешь потом. Цена таким усильям медный грош. Лишь проповеди искренним полетом наставник в вере может быть хорош. А тот, кто мыслью беден и усидчив, кропает понапрасну пересказ заимствованных отовсюду фраз, все дело выдержками ограничив. Он, может, и создаст авторитет среди детей и дурней недалеких, но без любви и помыслов высоких живых путей от сердца к сердцу нет» (И.В. Гете «Фауст»).

Язык умирает, когда Дух истины уходит из него. И все, что ни говорится мертвым языком, не имеет значения и смысла — пустая словесная трескотня, производимая пустыми речами. Она раздувается и множится в міре — так, чтобы только эфир наполнять; пустое слово не живет — оно исчезает, не успев родиться, лопается, как мыльный пузырь, лишенное правды и смысла. И, если у Тютчева: «мысль изреченная — есть ложь», то сегодня: «ложь изреченная — есть смерть». Посему, можно констатировать предельное падение и распад личности в человеке, если речь его — изречение лжи. «Слово Мое — Истина», — говорит Господь, потому что Он Сам — Истина. И Слово Его — Жизнь, потому что Он Сам — Жизнь, — и потому слова Его дарят человечеству радость, дарят веру, надежду и спасение. Слово Христа обладает живительной силой, ибо словом Он воскрешает мертвых. Слово Божие есть Дух, а Дух Божий есть жизнь. Если бы наше слово было жизнью, мы наполнили бы им мір, и язык наш узнали и полюбили бы во всем міре. Но для этого жизнь Божия должна возродиться в нас; и если мы христиане, не по букве только, а по духу, — она обязательно в нас есть: «Я есмь Лоза, а вы ветви; кто пребывает во Мне, и Я в нем, тот приносит много плода; ибо без Меня не можете делать ничего. Кто не пребудет во Мне, извергнется вон, как ветвь, и засохнет; а такие ветви собирают и бросают в огонь, и они сгорают. Если пребудете во Мне, и слова Мои в вас пребудут, то, чего ни пожелаете, просите, и будет вам» (Ин. 15:5-7). «Ибо всякий просящий получает, и ищущий находит, и стучащему отворят». (Мф. 7:8).

ДАТЬ ЯЗЫКУ ЖИЗНЬ

Чтобы оживить язык, на нем должна заговорить любовь, должны заговорить люди, несущие в себе Христа — наполнить речь Христовой любовью и возжечь в душах желанный мир. Тогда русские полюбят украинский язык, а украинцы будут любить русский; и все народы полюбят язык, на котором заговорит любовь. У любви нет границ; ей всегда открываются двери. Как и истина, она универсальна в мире и понятна на всех языках. А значит, дело не в самом языке, а в тех людях, кто на нем говорит. Ведь достаточно прочитать «Лісову пісню» Леси Украинки, чтобы навсегда полюбить украинский язык, и достаточно послушать речи политиков, чтобы его возненавидеть. То же самое и с русским языком, и английским, и с любым другим языком, на котором говорят люди немирного духа: не в букве дело, а в духе: какому духу служат слова: духу жизни или духу смерти. И дело не в самом языке, как инструменте и способе общения, а в тех, кто его неверно использует, нарушая языковые и человеческие законы, заставляя служить его ненависти и лжи, ибо языком выносит человек из содержания своего сердца доброе или злое, жизнь или смерть, надежду или разочарование; рай или ад: «Ибо всякое естество зверей и птиц, пресмыкающихся и морских животных, укрощается и укрощено естеством человеческим. А язык укротить никто из людей не может: это — неудержимое зло; он исполнен смертоносного яда. Им благословляем Бога и Отца, и им проклинаем человеков, сотворенных по подобию Божию: из тех же уст исходит благословение и проклятие. Не должно, братия мои, сему так быть. Течет ли из одного отверстия источника сладкая и горькая вода? Не может, братия мои, смоковница приносить маслины, или виноградная лоза смоквы: так же и один источник не может изливать соленую и сладкую воду. Мудр ли и разумен кто из вас? Докажи это на самом деле добрым поведением с мудрою кротостью. Но если в вашем сердце вы имеете горькую зависть и сварливость, то не хвалитесь и не лгите на истину: это не есть мудрость, нисходящая свыше, но земная, душевная, бесовская; ибо, где зависть и сварливость, там — неустройство и все худое. Но мудрость, сходящая свыше, во-первых, чиста, потом мирна, скромна, послушлива, полна милосердия и добрых плодов, беспристрастна и нелицемерна. Плод же правды в мире сеется у тех, которые хранят мир» (Иак. 3: 7-18). Поэтому так важно хранить язык свой от зла, ибо как добро, так и зло входят в мир через человека. «Смерть и жизнь — во власти языка, и любящие его вкусят от плодов его» (Притч. 18:22). Мужик Марей в одноименном рассказе Достоевского вообще не говорит на языке, он говорит одними междометиями, но, тем не менее, утешил, успокоил мальчика и внушил ему доверие и любовь. Ведь слова получают значение не тогда, когда они грамотно расположены, а когда наполнены силой любви и правды, силой духа, животворящего их; тогда не столь уж важна бывает их национальная и грамматическая форма, ибо в речи живой универсально работают законы духа и языка. В Евангелии не сказано, на каком языке Христос воскресил Лазаря, — но Лазарь услышал слова Христа, будучи во гробе четыре дня. Слова же, сказанные Христом, предельно просты: «Лазарь, выйди вон!» — каждый человек их может сказать, но не воскресить ими мертвого. Ибо дело не в языке и словах, а в духе, который животворит. Тот Дух, Которым они были произнесены,  есть Дух Животворящий, и потому Слова Его получили воскрешающую силу. Сколько бы мы с вами  ни повторяли эти слова, никто по ним не воскреснет, их действие не будет животворящим, потому что Духа Животворящего в нас нет, и мы все знаем по каким причинам он не дается нам, хотя Господь и сказал: «Истинно, истинно говорю вам: верующий в Меня, дела, которые творю Я, и он сотворит, и больше сих сотворит» (Ин. 14:12). Но мы пошли не путем сотворчества с Богом, укрепления духа и веры, сделавших бы нас действительно великими, а путем умножения пустых словесных форм, давших міру миллионы научных трудов, и никакого возвышения духа:«Пергаменты не утоляют жажды. Ключ мудрости не на страницах книг. Кто к тайнам жизни рвется мыслью каждой, в своей душе находит их родник… Учитесь честно достигать успеха и привлекать благодаря уму. А побрякушки, гулкие, как эхо, подделка и не нужны никому. Когда всерьез владеет что-то вами, не станете вы гнаться за словами, а рассужденья, полные прикрас, чем обороты ярче и цветистей, наводят скуку, как в осенний час вой ветра, обрывающего листья». (И.В. Гете «Фауст»). Язык лексически возрос и усложнился, и в научных терминах стал большинству людей непонятным — но речь унизилась и упростилась, и слышать ее стало горько и стыдно. Мы наблюдаем спад и деградацию языка в общении; падение стиля и лексики, подмену высоких понятий низкими; преизбыток пошлости в языке и речи, и почти поголовную безграмотность в школе. Речь выпала из всех логических, грамматических, психологических и духовных законов; она сделалась беззаконной, убогой и серой — и это состояние языка в общей массе есть результат разложения міра. Язык, на котором лгут, бранятся и оскорбляют, не может быть уважаемым языком. А потому всякий, кто требует любви к своему языку и ненавидит чужой, не с того боку к нему заходит: ему не нужно «бороться за язык», а просто нужно замолчать и позволить говорить тем, — кто любит, кто говорит правду, кто несет в себе живого Христа. И все станет на свои места: все без переводчика поймут друг друга. Ведь языковой проблемы нет: она высосана из пальца, и не было ее никогда, пока люди жили в любви и мире. Она появилась тогда, когда на языках заговорили люди немирные, нелюбовные и агрессивные, которые прежде молчали, и о которых никто прежде не знал: люди без сердца, без любви и без Бога: «Яко несть во устех их истины, сердце их суетно, гроб отверст гортань их: языки своими льщаху. Суди им, Боже, да отпадут от мыслей своих, по множеству нечестия их изрини я, яко преогорчиша Тя, Господи. И да возвеселятся вси уповающие на Тя, во век возрадуются, и вселишися в них, и похвалятся о Тебе любящии имя Твое. Яко Ты благословиша праведника, Господи: яко оружием благоволения венчал еси нас» (Пс. 5:10-13).

НАУЧИТЬСЯ ЯЗЫКУ У БОГА

 

Всякий, существующий в міре язык, имеет измерение не только географическое, национальное или культурное, но и, прежде всего, духовное. Духовностью Христовой измеряется универсальная жизнь в міре и языке; истинность используемых в речи слов, и значение этих слов в иерархии вечных ценностей, в том числе, и в культуре. Тот дух, которым человек наполняет речь и язык, свидетельствует о масштабе этого человека в системе вечных, духовных ценностей, его роли в сохранении и обогащении міра, его значении как духовного делателя. Примерами таких людей могут быть Апостол Павел, Данте Алигьери, Уильям Шекспир, Гете, Пушкин, Достоевский. Они подняли язык над миром правдивостью мысли и искренностью сердца, они являются законодателями языка, но никак не ученые, чиновники и политики, пользующиеся их языком, но не восприемлющие их духа. И потому слово их универсально и вечно, в то время как ученые и политические трактаты едва ли переживают столетие. В настоящее время не выдерживают и нескольких лет.

Мы же посредством их слова приобщаемся к их духовному опыту, который в них открылся больше, чем в нас. Мы доверяем их опыту, который через нашу общую принадлежность к вере сопряжен частично и с нашим духовным опытом. Мы составляем с ними один мир, одно неразрывное целое, и, таким образом, опыт одних людей делается опытом других. Так же как и сознание веры, правды и красоты, делается достоянием всего человечества через одного человека, который сумел этот опыт пережить в себе глубже других и выразить его с предельной силою и убедительностью в слове, живописи или музыке. Здесь, как говорит митрополит Антоний, я перерастаю свой личный опыт в соборности, в общении с той группой людей, к которой я сам принадлежу. Таков опыт Апостолов, который дошел до нас через тысячелетия. Апостол Иоанн говорит: «Мы свидетельствуем о том, что было от начала, что мы слышали, что видели своими очами, что рассматривали, и что осязали руки наши, о Слове жизни» (1 Иоан. 1:1). И поскольку у нас есть частичный опыт, который сродни их опыту, мы можем поверить в их более точный и более глубокий опыт, которому мы доверяем: «Есть гении духа, гении ума, гении искусства, которые переживают и могут воплотить в слово, в искусство, в научное прозрение то, чего обычный человек не может. Но мы им верим, потому что ощущаем убедительность их слов, потому что эти слова доходят до нашей души, до нашего сознания как истина, как правда, как любовь, потому что мы с ними уже общаемся в опыте, хотя их опыт и превышает наш. Таковы, например, слова Христа в Евангелии от Иоанна, где мы читаем: «Бога не видел никто никогда; единородный Сын, сущий в недре Отчем, Он явил» (Иоан. 1:18). Мы принимаем Его свидетельство не потому, что Он говорит нам, о вещах, о которых мы ничего не знаем, а потому что у нас есть другие основания верить Его слову. И мы принимаем это Его слово, для нас, возможно, еще непостижимое, — потому что оно, Им сказанное, является в пределах нашего опыта правдой и истиной, и откровением» (митр. Антоний Сурожский). А потому мы доверяем Апостолам, доверяем  Церкви, доверяем Христианам, которых главою есть Христос, потому что их соборный опыт мы ощущаем частью своего опыта, и через это единство опыта мы ощущаем себя частью соборной Церкви. Это чувство единства с Церковью укрепляет в нас веру, вселяет надежду и умножает любовь.

Потому Христианин всегда говорит языком правды, любви и мира. И не важно, на каком языке он это говорит: на русском, английском или украинском  — главное, что это язык Христова Духа, язык Его мира, истины и свободы, язык Его веры и любви. Именно язык любви возвышает каждый народ и каждого человека над обыденностью и пошлостью существования; и если мы этого языка не знаем, не стремимся познать его, и не умеем на нем говорить, — то мы уже и не народ вовсе, и не люди; то и общения между нами нет, — ибо без языка любви Божией мы не можем общаться, как люди, — ни внутри страны, ни за ее пределами. И никогда мы не представим собою народ, если из общения нашего уйдут мир, истина и любовь. Всякий народ образуется верой, и всякий народ возвышается любовью — верой, движимой любовью. И если духа любви в нас нет, и все говорят языком міра, — тогда все равно, какой язык будет в обществе государственный: русский, украинский или китайский: любой  язык, если из него уходит любовь, становится — мертвый. И народ, из сердца которого уходит Бог, обречен выбирать лишь между хаосом и рабством — сколько бы он ни говорил о свободе: «Посему живущие по плоти Богу угодить не могут» (Рим. 8:5). Язык гениев и Святых отцов духовен. И если мы его не знаем, не понимаем и не стремимся понять, то мы не только исключаем себя из опыта всего человечества, но и из самой жизни тоже, ибо основой всей жизни является Дух.