ДОРОГА

Александр Польшин

Из цикла «Ранние сновидения»

Мы едем в вагоне поезда. Хотя вагон, по своему внутреннему уст­ройству и по тому, как сидят и держатся за поручни пассажиры, очень похож на трамвайный, но я точно знаю, что это поезд. Изредка я посматриваю на женщину, стоящую слева за несколькими пассажирами. И я точно знаю, что мы едем с ней вместе, хотя она совсем не по­хожа на ту, которую я ожидал бы увидеть с собой в пути. Выражение ее глаз   мне знакомо, но я уверен, что прежде мы никак не встречались и не были знакомы. Она молча спокойно смотрит на меня, как бы подтверждая, что мы действительно едем вместе.

Но вот вагон перестает раскачиваться и останавливается. Суматоха выхода. Я спускаюсь по железным ступенькам на платформу. Темное в сумерках мале­нькое здание станции с какой-то надписью, но я не вчитываюсь. Я точно знаю и по мельчайшим приметам чувствую, что это место мне давно знако­мо, оно дня меня родное, и при необходимости я точно все вспомню.

Я знаю, что мне надо перейти через рельсы на другую сторону, и понимаю, что женщину толпа оттеснила куда-то в сторону от меня.

Вдоль вагонов бегут, не обращая ни на кого особого внимания, три большие, с коричнево-черной шерстью и острыми мордами собаки. Их уверенный бег побуждает и меня быстро двинуться вдоль вагонов, чтобы успеть до отхода поезда перебежать перед ним через рельсы. Но когда я, забежав даже чуть дальше за электровоз, поднял правую ногу, чтобы стать на рельсы, то увидел, что передо мной открылась сложная сеть  рельсов с переездами, стрелками и фонарями, и  мне придется через них долго бежать. А электровоз уже надвигался на меня.

Я резко остановился. И поезд тоже резко дернулся на тормозах, хотя и продолжал медленно ехать. Я отошел от рельсов подальше. Но и поезд остановился совсем. И тогда возник шум суматохи, бегающие люди. Я понял, что какая-то из собак попала под поезд, и я даже увидел ее тело на рельсах. Тогда я зажал уши ладонями. Все быстро стихло, пасса­жиры опять сели в вагоны. Платформа вновь стала пустой, и поезд, мед­ленно набирая скорость, проехал мимо меня. Посмотрев вслед поезду, я увидел, что ваго­ны имеют  выгнутую огуречную форму. Когда они проезжали поворот за станцией, я увидел, что их было всего два или три.

Были серые сумерки раннего утра. Я быстро перебежал через рельсы на другую сторону. От рельсов круто вверх шла насыпь, поросшая жесткой травой и редкими кустами. Я поднялся наверх. За насыпью был овраг. По его дну текла вода. Она стекала небольшим водопадом с противоположного мне невысокого склона. Там, где водопадик растекался по дну оврага, стай­кой копошились дети. А над водопадом начиналась дорога, отчетливо видимая здесь вблизи и туманно-серая вдали.

Когда я спустился в овраг, ближе к воде, то вдруг увидел, что на той стороне, возле водопада, прохаживается небольшими шагами старушка, в темной, длинной до земли, одежде. Её голова была покрыта, точнее, как-то по особому строго, убрана темным, с белыми узкими полос­ками, платком. Когда она повернулась ко мне лицом, я узнал в ней свою попутчицу.

И вдруг сообразил: ведь мы с ней приехали в какую-то другую, даже чужую для меня, страну, и что никто не должен догадаться, что я здесь – иностранец, и поэтому я должен говорить только на здешнем языке. И мне стало понятно, что эта женщина – отсюда родом, и что она просто меня сопровождала, чтобы я не попал где-нибудь в беду.

Мое восприятие и понимание стали расширяться и проясняться. И хотя сумерки по-прежнему оставались сумерками раннего утра, я вдруг отчетливо увидел, что по оврагу течет действительно чистая вода, как в детстве, без капли примесей и бензина. Что трава, шевелившаяся в струях воды, действительно чистая трава, а не налипшая на мусор грязь. Ощущение свежести, прохлады и чистоты проникло во все мое тело. Я склонился над водой и увидел, что по дну ручейка медленно ползают раки необыкновенно красивой расцветки переливающихся зелено-коричне­вых тонов. Они бойко работали своими рачьими хвостами, шевелили уса­ми, цепляясь друг за друга и вновь расходясь. Я наклонился еще ближе, запах чистой воды сделал еще острее все мое восприятие, и я замер, потрясенный невозможностью увиденного: у этих раков не было панциря. Это испугало меня. Но все же я опустил руку в воду, взял одного из раков и вынес на воздух.

Я  стоял на середине этого ручейка. Необычный рак в мо­ей руке шевелил усами и двигал хвостом. Дети собрались возле меня полукругом и смотрели, как рак пытается вырваться из моих пальцев. Я обвел взглядом детей, и на мгновение мне показалось, что их тела и лица какие-то особенные, чуть прозрачные и чуть светящиеся.

Вдруг я услышал, как за моей спиной кто-то сказал, что раки – страшные и больно кусаются. Но никто из детей не засмеялся и не закри­чал, изображая страх. Они спокойно и доверчиво рассматривали рака, как будто совсем не слышали этого голоса. А я увидел, как рак подтя­гивает свой членистый хвост к моим пальцам и, на всякий случай, быс­тро опустил его в воду, со словами: «И ничего страшного, подумаешь, немного ущипнет». Я еще продолжал говорить это, а мой разум уже возмутился этой явной нелепице – как мог рак без панциря ущипнуть меня своим хвостом. Дети, опустив свои ладошки в воду, проводили рака к его собратьям, а потом, легко переступая в воде, пошли к водопаду.

Отпустив рака, я выпрямился и посмотрел на свою попутчицу. Неожиданно я почувствовал, что в другой руке у меня тоже зажат рак. Несуразность ощущения вызвала во мне какие-то вихри сомнений, «да я ли это?», как будто во мне обнаружились неведомые ранее части, давно живущие своей собственной, неподвластной мне жизнью. Не успел я свыкнуться с этим фактом, а из вихрей сомнений, как из скорлупы, выросло иное жуткое чувство – страх того, что все, и спутница, и дети, подумают обо мне, как о воре, будто я украл этого рака – и это будет навсегда!

И я вспомнил. Однажды, в далеком детстве, деревенской разновозрастной компанией, мы ловили руками в пруду, в корнях ив, мелкую рыбешку. Завороженный ее блестящей скользкой чешуйкой, я припрятал в карманах своих городских штанов нескольких карасиков. А когда все собрались пересчитать улов –  они вдруг вывалились из карманов на землю. И все начали кричать и смеяться, а некоторые предлагали мне взять еще – побольше. И я не понимал, почему мне стало противно от самого себя. Мучитель­ность пережитого потом часто вспыхивала во мне, я уже знал, что это совесть, но не знал, как мне ответить на это воспоминание.

Моя рука с зажатым в ней раком будто выплыла из-за моей спи­ны, из тумана и пустоты, плавной широкой дугой я вытянул ее перед со­бой, чтобы все видели, что я не имел тайного намерения украсть – и раз­жал руку. Розовое плотное тельце рака без плеска вошло в воду, и он сразу стал неотличимым от других собратий, ползавших по дну.

Я перевел взгляд в сторону детей. И только сейчас в моем созна­нии прояснилась очевидная странность: ведь я нахожусь здесь в чужой и, возможно, враждебной мне стране. И поэтому мне надо молчать, чтобы меня не узнали, ведь я не знаю здешнего языка. Но как же я сейчас слышу и понимаю речь детей, а они совсем не удивились моим словам о ра­чьих укусах, и не показывают на меня пальцами, и не кричат, что я здесь чужой?

К моей попутчице подошла другая женщина, и они стали разговари­вать. Я был уже рядом с ними. Эта вторая женщина посмотрела на меня, и я вновь испугался, что выдам себя еще и тем, что не буду говорить на здешнем языке. Почему-то мне показалось, что это «немецкая территория» и здесь надо говорить по-немецки. Мысленно я попытался вспомнить какие-нибудь немецкие фразы из школьных познаний, и пока ум раскручивал свои коле­сики, я уже понял, что и так хорошо понимаю, о чем говорят женщины, и как-то просто и легко вошел в их разговор. И то, что я говорил как обычно, на привыч­ном мне языке, никого не удивило, и я даже перестал чувствовать, что это так необычно – я просто говорил, что хотел, и это было понятным.

Я еще раз обвел взглядом это замечательное место, еще раз по­смотрел на удивительных беспанцирных зелено-коричневых раков в ручье и повернулся в сторону дороги. Чтобы выйти на нее, мне надо было еще немного подняться по склону. Но я уже видел, как она идет дальше: через неболь­шой поселок с одноэтажными чистыми домами, потом через черные вспа­ханные весенние поля. И только совсем далеко она терялась в по-прежнему темном предутреннем пространстве. И туда  мне надо было идти.