ПРО СТАРУХУ. НОША

Барсик сел на землю и заискивающе завилял хвостом. Он не выпускал ношу из пасти, но глаза его так умоляюще смотрели на Азорку, что тот смилостивился, остановился и аккуратно положил куль.

Вся компания с облегчением выдохнула, расположилась на отдых.

Немой упал, где стоял. Про черепаху и не скажешь – стоял: Немой просто втянул лапы, голову и хвост в панцирь и не показывался до конца привала. Барсик долго с упоением чесал за ухом, потом деликатно ушел за деревья. Кошки легли, уютно прижавшись друг к другу, вылизывали свои и чужие хвосты и уши. Кеша вспорхнул на ближайшую ветку какого-то куста, поклевал кору между лапами, порылся в перьях и задремал. Кира и Клуша остались на земле, вяло ковырялись в траве, потом одновременно заметили шишку, бросились к ней, подрались, разругались было, но Кеша приоткрыл глаз, матюкнулся на сварливых баб, и они притихли. Драться не перестали, но дрались молча.

Азор сидел над свертком, как будто строжил его, отрешенно смотрел прямо перед собой.

За весь длинный путь он ни разу не показал, что устал. Хотя был он самый большой, ему и приходилось тяжелее всех. На самом деле, ношу тащил он один, остальные только путались под ногами. Какой-то толк был только от Невидимого, но на него нельзя было рассчитывать – он появлялся и исчезал непредсказуемо. Во время остановок на отдых Азорка никогда не ложился: сидел ровно и красиво, как научили его какие-то прежние хозяева, которых он уже и не помнил, но которые еще щенком готовили овчарку к выставкам и к будущей славе чемпиона. По ночам пес прижимался к свертку, клал морду на лапы и закрывал глаза, но даже во сне не опускал уши и чутко реагировал на любой лесной шорох.

Шел седьмой день, и за все это время Азор не сказал ни слова. Его понимали без слов.

Когда он вставал, все знали – пора, и каждый брался за свой конец куля. Иногда Азор переглядывался с Троцким, как будто между ними шел диалог, которого остальные не слышали. Да если бы и слышали – не поняли бы.

Троцкий походил туда-сюда дурацкой вихляющей походкой. Потом как будто задумался, глядя боком на Азора. Внезапно оттолкнулся лапами от земли – взлетел на дерево. Кешу обдало ветром: попугай вздрогнул, открыл глаза, с завистью проследил за вороном взглядом и снова засунул голову подмышку. Летать в лесу Троцкий не мог – не хватало пространства: обычно он перепрыгивал с ветки на ветку, добирался до верхушек и там уже расправлял крылья, куда-то надолго улетал. Возвращался и тем же путем, как по ступенькам, спускался к товарищам. Многозначительно смотрел на Азора, как будто докладывал ему, что видел. Точнее, чего не видел. Азор отвечал спокойным пристальным взглядом – он отказывался принять известие, и Троцкий отводил взглял и снова суетливо бродил вокруг отдыхающей компании.

Барсик старательно загребал содеянное, из-под лап летели листья и комья земли. Он весело выбежал из кустов, выбрал местечко, улегся, тяжко вздохнул и затих. Вдруг вскочил, покружил на месте, снова свернулся. Опять сел и стал остервенело чесаться. Кошки с осуждением смотрели на шумную дворнягу, презрительно прищурив глаза.

- Невидимый, ты видишь это? – вяло сказала серая Мурка, очевидно имея ввиду Барсика.

- Я невидимый, а не слепой, - ответил глухой голос. Он неожиданно заговорил совсем рядом с бедным псом, и тот вздрогнул и на всякий случай заерзал по земле хвостом.

- Не пыли, - сказал Невидимый, но пес не мог удержаться, и хвост завилял с еще большей амплитудой.

- Она меня больше всех любила, - сообщил вдруг. Попугаи расхохотались, кошки фыркнули, даже панцирь Немого качнулся от негодования. Барсик помолчал: – Есть хочется… Сейчас бы она как раз второй раз меня кормила. После обеда у нее всегда оставалось нажористое. Она ведь не доедала, чтобы мне больше досталось! Покрошит хлеба, зальет остатками борща, бывало - косточку положит...

Он глянул на Азора и осекся. Тот безучастно сидел, может быть, даже не слышал его, но Барсику стало внезапно стыдно: - Нет, конечно, она не только меня любила. Азорку вот тоже… Нас, нас с ним.

Азор вытянул передние лапы и прогнулся. Широко зевнул, показав бледно-малиновую пасть с желтыми, как у курильщика, зубами, и встал. Вслед за ним засобирались все: поднимались, встряхивались, с усилием, с явной неохотой. Но спорить никто не решился - бесполезно.

Барсик подбежал к своему уголку свертка и застыл, преданно глядя на Азора, ожидая команды.

Предстоял последний в этот день, самый тяжелый, переход.

На ночь устроились на дне глубокого оврага. Прорезанная ползущим ледником, вымытая еще доисторическими ливнями, ложбина теперь была сухой. Устланная листьями, она казалась даже уютной.

Кошки к ночи оживились. Они старательно вылизывались, так девчонки-подростки прихорашиваются перед дискотекой. Бесшумно ходили, задрав хвосты вверх, тщательно обнюхивали стволы, обменивались впечатлениями. Попугаи, усевшись кучкой на ветке, неодобрительно наблюдали за ними, передразнивали и кривлялись. Сиамка Марта неожиданно пружинисто подпрыгнув, зацепила кого-то из них лапой, полетели яркие гуашевые перья. Ободранная Клуша зарыдала, запричитала, Кеша и Кира разразились многоэтажной руганью. – Ша! – каркнул Троцкий. Попугаи было притихли, но тут же раозрались опять, только чуть тише.

Немой с тупым выражением смотрел на склоку, отполз подальше, заворочался между корнями, залез в панцирь и затих. Барсик бегал под деревом, утешая Клушу. Досталось и ему. Невидимый издевательски хохотал.

- Она ведь хотела вас всех утопить! – верещала Кира. – Слепых! Покидала бы в ведро! Да водой залила! Только пузырьки бы пошли! Пузыр-р-рьки! Она говорила: какой от них толк, от котов. То ли дело вы, мои птички, кр-р-р-расивые, кр-р-р-расивые! Кир-р-ра кр-р-расивая. – Ее явно заело.

- А ведь когда-то вас было четверо. – Тихо сказала Марта. – Помните? Помните, как Петруша любил ходить по подоконнику? Как ему нравилось рассматривать себя в зеркале? - Попугаи резко заткнулись, как будто их переключили в беззвучный режим.

Марта отошла, подрагивая кончиком хвоста, уселась, как статуэтка, рядом с тремя подругами. Восемь глаз плотоядно светились в сумраке. Кошки улыбались.

- Она никого не любила, – сказала Мурка. – Ей просто нравилось на нас смотреть. Мы изящные. – Она встала и выгнулась. Толстая ленивая Маруська, глядя на ее действительно изящные движения, разозлилась: - Ты не сильно тут. Перед кем? Васька твой там остался, шалава. Мусолит, поди, какую другую. Возьмет зубами за шиворот и…

Мурка зашипела, подняла угрожающе лапу, но Маруська вдруг примирительно сказала: - Да ладно тебе. Сволочь он. Ты маленькая была, не понимала еще ничего, а он каждый вечер за мной приходил. Я была моложе и худее на три килограмма. А потом… - Она замолчала, прислушиваясь то ли к себе, то ли к лесным шорохам, и после длинной паузы едва слышно добавила: - Пу-зырь-ки.

Стемнело. Попугаи уснули, Троцкий дремал на пеньке, Барсик сопел и чесался, устраиваясь на ночлег. Кошки ушли на охоту. На полянке темными пятнами выделялись силуэты большого длинного куля и неподвижно сидящего над ним Азора.

На рассвете ворон встряхнулся и открыл глаза. Азорка спал, но тут же поднял голову. Троцкий посмотрел на него вполоборота: – Все-таки восток? Ты уверен? Там ничего нет, Азор, только лес. Я поднимался под облака и видел лишь деревья. До горизонта - деревья. – Пес молчал, глядя на птицу ясными глазами. В них не было ни отчаяния, ни надежды – безмятежный янтарный взгляд. Троцкий спрыгнул с пенька, приковылял поближе, запальчиво продолжил: – Ты пойми, Азорка. Этого не может быть, это байка. Легенда, сказка, миф. Это придумали для дурачков. Ты пёс, тебе положено быть верным и легковерным. Но послушай старого мудрого ворона. Осталось два дня. Два! Если бы там что-то было, хоть что-то – я бы уже увидел.

Азор медленно закрыл глаза. Только в такие, редкие мгновения слабости было видно, как он устал. Троцкий осекся, клюнул зачем-то землю у себя между длинными пальцами, попереминался с лапы на лапу, привычно ловко взобрался на верхушку и улетел.

Он вернулся, когда солнце уже взошло. Концентрическими кругами снижался над лесным ущельем, рассматривая сверху проснувшуюся компанию. Все, кроме Азора, наблюдали, как ворон спускается по веткам. Оказавшись на земле, Троцкий сложил крылья и торжествующе посмотрел на большую собаку.

Что ж, поворачивать назад поздно, неделю идем. Но, может, оставим ношу здесь? – Троцкий говорил вкрадчиво, обращаясь якобы к Азору, но на самом деле - ко всем остальным. Поддержки он не нашел: все помнили, чем закончилась попытка восстания на четвертый день похода. Только Невидимый хмыкнул.

Азор встал, и это был сигнал – все заторопились, занимая места, каждый у своего края ноши. Напряглись, поднимая сверток, и размеренно пошли. Никто не халтурил, даже Невидимый. Особенно Невидимый.

Утром на девятый день пошел снег. На панцире у Немого снежинки легли ровным белым слоем. Кеша написал на нем нецензурное и заржал, самки с удовольствием подхватили. Азорка тряхнул ушами, птицы испуганно вспорхнули, но он просто стряхивал снег. Троцкий с отвращением поджимал по очереди костлявые лапы, они мерзли. Кошки мурчали и катались на спинах. Барсик как щенок носился по полянке, потом опомнился и сел с торжественно трагическим выражением, которое никого не убедило. Никто не смотрел на Азора, но все отчаянно надеялись, что он наконец признает очевидное. Утренняя разведка Троцкого была предсказуемо безрезультатной.

Но Азорка не замечал этой коллективной мольбы. Как всегда молча он подошел к свертку, взялся за него зубами и потянул. Слишком тяжелый даже для него куль еле поддавался, но пес тянул его вперед, не оглядываясь. Он не сомневался, что остальные присоединятся.

В тот день он сделал три привала вместо обычных двух.

К полудню снег уже не падал. В лесу было тихо и – казалось – тепло. Разноцветные попугаи нелепо смотрелись на белом. На остановке сникший Кеша бродил, волоча крылья, оставляя извилистый двойной след, похожий на рельсы, с крестиками лап вместо шпал.

- Пр-р-росо. Пр-р-росо, - бормотал он себе под нос. Попугаихи испуганно наблюдали за ним.

Взбунтовался Немой. Он не объявлял забастовку - просто не вылез из панциря. Троцкий аккуратно постучал клювом по костяной коробочке. Внутри заерзало, наружу показалось было кожистая голова, но тут же спряталась.

Жив, - объявил ворон.

Слышь, Немой, - развязно сказал Кеша. – Ты с нами, нет?

Черепаха не ответила. Барсик потрогал панцирь лапой, звонко залаял.

- Будете гундеть – вообще никуда не пойду, - глухо пошутил из панциря Немой, но никто не смеялся. Все растерянно смотрели на Азора.

И вдруг он заговорил. Прошло всего восемь дней, шел девятый, но оказалось – они все забыли звук его голоса. Это был красивый, немного хриплый баритон.

- Когда тебя нашли, Немой, уже два месяца прошло. Она привела покупателей – квартиру смотреть. Сын ее совсем бросил, даже про внука не сказал, что ему черепаха. Уехал, не предупредив, не попрощавшись, а потом адрес прислал – куда деньги за квартиру отправить. Ты помирал в мутной воде... Нет, Немой, ты не помирал. Ты уже умер. Понимаешь? Ты был дохлый. Из тебя даже пепельницу нельзя было сделать – так ты вонял. Она позвала ветеринара. Тот едва глянул на тебя, сказал – без шансов. Деньги, правда, взял. А нам тогда как раз свет отключили, ей пенсии не хватало платить. Она тебя две недели носила за пазухой, отогревала... Как ты вонял, Немой!

Кошки сидели в ряд и внимательно рассматривали свои лапы в одинаковых белых носочках. Стеснительная обычно Абрикоска вдруг присоединилась: - Она давала тебе рыбу и печень, когда ей самой было нечего есть. Мы лазили по мусорным бакам. Мы ловили крыс. – Она содрогнулась. И неожиданно для себя добавила: - Было вкусно. - Все засмеялись, Абрикоска смутилась и стала вылизывать спину, вывернув голову назад.

Немой высунул голову: - А я не просил, может, меня отогревать. Может, я уже давно был бы там, куда мы сейчас только тащимся. И не факт, что в ту сторону. И не факт, что вообще дойдем. А если и дойдем - нас там прям заждались. Особенно… с ношей. – Он опять скрылся внутри.

Что экспедицию не повернуть назад, Немой понимал. Он плелся за всеми тупо, механически. Он покорно нес свою, посильную часть ноши. Ему было все равно. Но сегодня, скользя клеенчатыми лапами по ледяным снежинкам, он вдруг подумал: а вдруг и правда? А если он действительно существует? И испугался.

- Скотина ты, Немой. Ренегат. – сказал Троцкий. – Сказано – пресмыкающееся. Был бы я покрупнее, я бы тебя… Есть один приемчик, камни надо только найти. Знаешь, Азорка, а пусть он тут остается! Помощи от него все равно никакой, только тормозит нас.

- Нельзя, - строго сказал Азор. – Надо, чтоб все вместе. Она нас всех спасла. И его тоже. У нее никого, кроме нас, нет. Люди отказались от нее.

- Да брось. Нет там ничего, – Троцкий посмотрел одним глазом на небо. Солнце было еще высоко, но уже чувствовалось, что день переломился, пошел обратный отсчет. Ворон с силой тюкнул черепаший панцирь и взлетел. Черный абрис птицы скрылся за деревьями, стало тихо, только шумно дышал Барсик.

- А хочешь, я тебя понесу? – вдруг предложила дворняга панцирю. Немой вылез во все шесть отверстий сразу: голова, лапы и хвост.

- Совсем дурак, - обреченно и беззлобно сказала Клуша.

С неба упал Троцкий. Он торопился, времени на спуск с достоинством не было – тормозил об ветки, засыпая товарищей снегом. Кошки брезгливо отряхивались.

- Есть! - задыхаясь сказал он. – Есть радуга! – Немой первый пошел к свертку и взял беззубым ртом свой краешек савана. Они подняли ношу и пошли в противоположную от спускающегося к горизонту солнца.

Они вышли из леса на закате. Перед ними была снежная равнина, играющая в последних лучах солнца миллионом оттенков. Посреди поля стояли большие, грубо сколоченные, деревянные ворота. Просто ворота – и больше ничего. Барсик кинулся вперед, оббежал ворота, выскочил с другой стороны с вытянувшейся мордой. Остальные так и стояли на краю леса, опустив ношу на снег. Пес повернулся к воротам, залаял отчаянно, сорвался на вой.

Несколько минут не происходило ничего, только опять пошел очень крупный снег и быстро засыпал одинокие следы Барсика на поле. Потом ворота медленно открылись. В проеме стояли три, они казались огромными, фигуры: лев, орел и буйвол.

Они так долго шли, им было так тяжело тащить мертвую старуху, они так хотели и так боялись поверить Азору, что забыли подумать – а что будет, когда они придут? Что говорить, как объяснить?

Но объяснять не пришлось. Звери в проходе расступились, давая им дорогу. Вдалеке виднелся знакомый домик, тускло светились окна. На крыльце стояла она.

Они обернулись к савану, но сверток был пуст, как конфетный фантик. И тогда они вошли в переливающуюся радугу.

За воротами, невидимый, стоял Невидимый. Он улыбался.